Chance

Юнги всегда учили говорить правду, поэтому, когда перед его дверью возникает новый сосед — юноша с пушистой чёрной копной волос и большими глазами, наперевес с коробкой песочного печенья, он произносит: — Раздражаешь. И это было правдой. Этот парнишка всего неделю в их доме, но уже покорил абсолютно всех.С первого по двадцать пятый грёбаный этаж. Кого-то своими печенюшками, а кого-то оленьими глазами и невероятной харизмой. Юнги таким не возьмёшь, печенье он конечно ест, а в глаза старается не смотреть. Люди — это сплошное разочарование. На слова Юнги юноша только краснеет чуть больше прежнего и протягивает в подрагивающих руках голубую коробку с прыгающими белыми кроликами. Мин берёт одну печеньку из коробки, которая сделана явно самостоятельно, так как немного кривая и совсем немного уродливая, и, глядя исподлобья на всё ещё неловко улыбающегося юношу, откусывает. И тут же кривится. Люди, не умеющие готовить его любимое песочное печенье — это двойное разочарование. Невозможно быть таким раздражающим, невозможно быть милым и при этом бесить до трясучки. А этот парень мог. Он воплощение той нежной красоты: огромные оленьи глазки, чёрные пушистые кудри, которые в беспорядке лежат на лице и вокруг, создавая иллюзию, что его только что потрепали по голове, пухловатые губы и абсолютно очаровательная родинка под нижней губой. Юноша выше Юнги и шире в плечах, что явно не в пользу последнего. Вся одежда на нём была чёрного цвета и размеров на два-три больше, а что самое ужасное — он абсолютно во вкусе Мин Юнги. И, пожалуй, это было первой причиной в списке того «почему этот супер-раздражающий парень должен отойти от моей двери и никогда в неё не звонить». Юнги был вежливым, воспитанным и доброжелательным, он плакал над милыми видео о котятах, но когда включался инстинкт самосохранения, защиты своего ещё не до конца излеченного сердца, то о тактичности можно забыть. — Надеюсь, ты больше никого не будешь угощать своей стряпнёй. — он чувствует, что перегибает, видя расширившиеся в чувстве искреннего непонимания глаза, но не может остановиться и хочет поставить точку. — Меня так точно. И почему-то всё внутри болезненно сжимается, когда оленьи глаза становятся влажными, поддергиваются дымкой обиды. Мин, защищая себя, часто жалит. Но редко ему не всё равно. — Прости. Больше не угощу. И парень поспешно разворачивается, опускает плечи и идёт в сторону двери напротив. Она приоткрыта, свет приглушён в прихожей, но Юнги замечает несколько пар кроссовок, что разбросаны и явно мешают спокойно ходить. «Не обращай внимания. Ты всё сделал правильно.» Такими мыслями Мин успокаивает себя и быстрее уходит к себе, чтобы в последнюю секунду вновь встретиться с чернющими блёстками в проёме, заметить татуировки на пальцах, и пропустить вдох. Кажется, всё же неправильно. . Чонгук сполз по стенке, не обращая внимания на грязный пол и поскуливающего Гурыма, что так и тыкался влажным носом в руки хозяина. Коробка падает на пол и печенье россыпью составляет композицию с кроссовками. Поскуливания становятся громче, а тело юноши начинает дрожать от беззвучных рыданий, воздуха не хватает, Чон хватается за самые длинные передние пряди и прячет лицо в коленях. Больно, отчаянно. Он неделю ждал, когда сможет пойти к этому красивейшему парню из квартиры напротив и угостить его печеньем. Чонгук бежал на каждый шум за дверью, готовил каждый день свежее печенье, засыпал, представляя момент встречи… А что в итоге? Стыдно до мерзких мурашек в груди, это корчатся в предсмертных муках надежды и царапают за горло. Чимин предупреждал, что не стоит опрометью бежать и вываливать свою смущённую улыбку, красные уши и песочное печенье. Он действительно не умеет готовить, а только учится. Ради Мина и захотелось научиться. Чонгук знает о нём из рассказов своего друга Чимина, знает о любви Юнги к котятам, тёплым пледам и музыке. Знает, что тот курит, но редко, когда преподы совсем кошмарят, что сигареты эти мятные или обычные, парламент. Парламент — это когда высшая степень ахуевания от жизни. Знает, что Юнги вступается за каждого ботаника в колледже, что не боится синяков и ссадин, а несправедливость ненавидит и боится пропустить её, не заметить. Но Чонгук не знает и не понимает, почему с ним поступают так. Не говорят: «Добрый день», как всем соседям, не улыбается своей невероятной улыбкой при столкновении в лифте, а просто прогоняют, убивают всё… Чонгук сжимается в комок и ложится среди бардака, позволяя Гурыму рыться в волосах носом в попытках найти лицо хозяина и понять, что происходит. Парень бы сам хотел узнать, почему его тянет в эту глубину карих узких глаз, немного хитрых, но приятно-спокойных, почему ему хочется провести по голове и увидеть улыбку с дёснами. Почему Чонгук может писать картины только если увидит его. Почему его воплощением творения стал тот, кто, видимо, нашёл причины ненавидеть. А у Чонгука так много было моментов влюбиться, они все простые, до одури короткие, но яркими мазками отпечатались в памяти и на холстах. Чон пишет сердцем, ему всегда это говорили и говорят, а он знает. Сердцу радостно и полотна полны ярких красок, они цветут полями пионов, сирени. Сердцу больно и холсты серы, не пропускают ни луча, будто плотно закрытые окна. Только серый, чёрный и немного синего. Это его цвета боли. И сейчас его руки все в синем с чёрным. Он даже не помнит, как оказался в мастерской, комнате, которую он оборудовал под своё творческое пространство. Всегда царящий хаос сейчас казался катастрофой, даже он был в глазах юного художника причиной неудач. Он бардачный, невнимательный, полный хаоса, неуклюжий. Конечно, он не может быть привлекательным. Некое чудо в перьях из-за двери напротив. Действительно, можно ли его полюбить, а главное за что? Чон тщательно прорисовывает глаза, эту черноту, это безразличие и спокойствие, которые темными пятнами легли в его собственную душу, вырвавшись из-под манящих век. Теперь внутри так же темно и непонятно. Глаз становится всё больше, они заполняют весь холст и это уже море, какой-то бушующий океан. И когда последний раз кисточка касается холста, то руки безвольно обвисают по бокам, а тело несётся на автомате до кровати. И всё. Это надолго. В нём погасли лампы, перегорели одна за другой, но всё из-за одной грозы. Хорошо, что есть Чимин, который знает своего друга лучше всех, приходит с запасным ключом, молча берёт поводок и идёт гулять с Гурымом, бросает медленный взгляд на засыхающий холст и тихо матерится в тишину. Этот разрез он узнает из тысячи, а сгорбленная фигура под одеялами говорит сама за себя. Юнги всё ещё не подпускает и бьёт наотмашь всех, кто хоть на мгновение допустит в себе признак влюблённости. Наверное, неправильно всё же, что Пак не рассказал своему юному влюбленному другу, что помимо всех героических и талантливых качеств, в Мине много подводных камней, о которые легко разбиться. Он говорил, что спешить не стоит, но на самом деле он надеялся в глубине души, что переживёт молодое сердечко, успокоится, найдёт кого поинтереснее, поближе во всех отношениях и побыстрее. Но нет. Неверные суждения, неправильные действия. И теперь нужно собирать это хрупкое сердце по осколкам, прожигать взглядом серую шевелюру знакомого в колледже и не сдержать ухмылки, увидев недопонимание на лице, когда случайно встретишь его возле двери. Главное сделать лицо попроще и с невозмутимым видом открыть дверь своим ключом. — Чонгукк-а, я пришёл. Чимин уверен. Мин впервые слышит имя младшего и, судя по покрасневшим кончикам ушей, ему оно понравилось. Тогда какого черта? Чимину трудно осуждать. Чонгуку тем более, Пак уверен, что младший винит во всём себя, ищет недостатки, которых и нет на самом деле. Невообразимо глупой может быть жизнь, но именно человеческие слова и поступки делают её такой абсурдной. . Мин не понимает. Почему его волнует тот факт, что он не видел нового соседа уже четыре дня? Почему он вообще знает, что прошло именно четыре дня? Почему зашедший в квартиру напротив одногруппник, Чимин кажется, и произнесённое им «Чонгукк-а» так взбудоражили всё внутри? Они вместе? Почему у Чимина есть свои ключи? Где самого парня черти носят? Худые пальцы перебирают клавиши, но мелодия ускальзывает, она теряется и улетает куда-то прочь. Все мысли забиты лишь чёрными кудрями, оленьими глазами и овсяным печеньем. Он нагло и зло соврал. Оно было очень вкусным и Мин хочет, чтобы его угостили ещё раз. А потом ещё раз. Он хочет зайти за эту серую металлическую дверь, расставить в порядке все разбросанные кроссовки, провести руками по стене и увидеть, чем тот живёт. Чонгук, уши непривычно покалывает смущением. Имя будто знакомое, пронизанное своей тайной. Оно также манит и хочет быть произнесённым вслух. Привычные спокойствие и равнодушие к чужому вниманию становятся неприятными и совсем чуждыми. Юнги хочет увидеть, что отразится в оленьих глазах, если он произнесёт «Чонгукк-а». . Он не знает сколько уже времени прошло. Распахнутое окно напоминает о важности свежего воздуха в квартире, свет фонарей радует своей тусклостью. Чон медленно отрывает сначала голову от подушки, а потом потихоньку и всё тело. Стоит начать двигаться. Холодный душ и стакан воды с лимоном немного отрезвляют этот застой, организм радостно встряхивается. Надежда есть всегда. Взгляд падает на уже покрывшийся пылью холст с океаном или морем глаз. Чонгук верит, что когда-нибудь точно будет всё равно. Или хотя бы мыслей о нём на пару тысяч поменьше. Иначе голова просто превратиться в единое и несуразное. «Не мечтай о невозможном, ты всё равно уже проебался для него. Всё равно уже существуешь как некий манекен, ты присутствие, дух. Ты просто есть.» И становится невыносимо больно от того, что «просто быть» — недостаточно. Начинает казаться, что всем вокруг только и нужно, что найти в тебе лишь то, что будет привлекать, завлекать, будет удобным и интересным. И ты неосознанно подстраиваешься, привыкаешь и идёшь на поводу. На поводу, в первую очередь, у страха. Страха одиночества и ненужной никому исключительности. Чон прошёл стадию попыток измениться. Если правильнее сказать, стадию пыток. Он пытался заняться музыкой так же, как Мин, чтобы у них было общее, но кисть в руках и холст — роднее и живее. Он пытался одеваться ярче, привлекательнее, но черные худи, огромные серые футболки манили уютом и комфорт в них был дороже любых брендовых шёлковых тряпок. Чонгук много чего пытался изменить в себе, чтобы его было за что полюбить, но чуть не потерял самого себя… Становилось прохладно, стоит закрыть окно. Помимо мурашек от потоков ледяного ветра по полу прошлось чувство тревоги. Будто что-то не так. Парень не сразу услышал посторонний шум в вечерней тишине. Это был скрежет чего-то металлического о другой металл. И только через пару секунд до него доходит: кто-то пытается вскрыть его квартиру. Страх окутывает щупальцами, приковывает к полу и сдавливает горло. Он не сможет закричать, убежать или сопротивляться. Что за дерьмо. В голове проносится целая молитва-благодарность Чимину, который забрал на выходные Гурыма к себе. Чон бы не простил себя, если с его маленьким членом семьи что-то случилось, а на себя всё ещё по-прежнему наплевать. Дверь со скрежетом открывается и впускает чужие осторожные шаги. Чон всё ещё стоит статуей в коридоре и старается перестать дышать так быстро и отрывисто. Невозможно столько переживать дерьма за один период. Но с ним может и не такое случиться. Шаги слишком тихие и аккуратные, словно крадётся большой кот, точнее огромный дикий кот, они приближаются медленно, а с каждым шорохом сердце младшего готово разорвать грудную клетку, кровь в ушах всё громче и совершенно точно мешает думать. А если это его последние минуты? Он их проведёт в коридоре своей квартиры, в самой обычной домашней одежде, не успев сказать всем дорогим людям о своей любви. Какая глупая и никчемная позиция жертвы. Но в принципе, боли и так достаточно, почему бы не испытать новый вариант. Тоже неплохо. Шаги ещё ближе, и Чон видит силуэт — он неожиданно ниже ожидаемого и становится чуть спокойнее, в голове даже появляются слабые планы по сопротивлению. Включается свет и неожиданно становится не страшно, а до ужаса смешно. Перед ним с круглыми от шока глазами стоит Мин Юнги собственной персоной. Чонгук думает, что он ещё спит или уже тупо сошёл с ума в своих мыслях об этом непробиваемом соседе, но нет, ледяные уже из-за открытого окна ступни заставляют поверить. В его чёртову квартиру прокрался чёртов Мин Юнги. Бред… Но это лучшее, что с ним приключалось из дерьмового, это в любом случае. Кажется, стоит что-то спросить или сказать. Прояснить хоть немного то, что происходит. — Я не помешал своим присутствием? Чону плевать сейчас хотел на свой охрипший голос, грязные и лохматые волосы, вымазанную в краске футболку и прочие признаки убитого в хлам себя. Душ не смыл всей грязи существа. Ну а смысл быть презентабельным для того, кому всё равно в принципе на твоё существование? Никакого. Но тогда вопрос, что за херня? А Мин в полном замешательстве. Он не рассчитывал, что в квартире кто-то есть. Точнее,он мечтал, чтобы это было так. Он уже несколько дней нервничал, переживал, спал по два-три часа в сутки. А всё потому, что перестал к Чонгуку приходить Чимин, Чон и вовсе пропал, Гурыма тоже не было видно. Из-за этого накрывала дикая паника. Где Чонгук? Всё ли с ним в порядке? Может уехал с Чимином? Самым страшным кошмаром был тот, где в квартире есть Чон, но который уже не дышит, а в голове мантрой звучат собственные мерзкие слова, в которых ещё больше яда, и он всё наполняет оленьи глаза слезами и отчаянием. А Юнги самому больно. И очень. Его тянет к печенью, песочному и нежному,как этот грустный юноша, к татуировкам на пальцах, в квартиру к груде кроссовок и неисследованным полкам. Куда он собственно и решил пробраться. Это было слишком трудное, но необходимое решение. — Прости меня. — тихое, словно просьба, даже некая мольба. Будто от этого зависит жизнь. И ведь не одна, а сразу две. — За что? За то, что проник без разрешения в чужую квартиру? — Вновь становится плохо, голова тяжелеет и мысли роем накрывают. Чонгук спал слишком много, держаться в реальности становится трудно и соображать хоть что-то тоже. — Уходи, издеваться решил и здесь? — Нет, я здесь, чтобы узнать, в порядке ли ты и попросить прощения за свои слова. Я не должен был… — его всегда учили говорить правду. Но всё это время Мин врал самому себе. — Я знаю. — переключается резко и заставляет сгорбившуюся фигуру в коридоре вздрогнуть. — Что? — Я знаю, что нравлюсь тебе. Я знаю, что ты с младшего факультета искусств. А ещё я знаю, что я вёл себя как последний мудак. — тараторит быстро, боится, что его перебьют или выставят, не позволят высказать всё то, что горит изнутри. — И самое главное сейчас, я хочу, чтобы ты угостил меня песочным печеньем. Прямо сейчас. Солёные дорожки слёз торопятся по щекам младшего вниз. Им жаль, что так. — Оно, наверное, уже испортилось, я…я не готовил новых. — Плевать, я съем и их. Мне важно…нужно. Да. Чон медленно идёт в кухню, всё ещё не понимая, что происходит. Коробка всё ещё такая же кривоватая, но уже щемящая душу своим видом, стоит на столе, наполненная печенюшками. Они новые, он уже забыл,что по привычке приготовил новых. Только сейчас Мин замечает, что под первым слоем лежат печеньки в виде кошачьих лапок и мордочек. Юнги идёт за младшим аккуратно и боится, что всё ещё он здесь незаконно, как бандит последний. Повсюду творческий бардак, как он себе и представлял. — Бери. — Чонгук протягивает коробку Мину, а сам присаживается на край кровати. Сил нет совсем. Кошачья мордочка с чёрными пятнами из шоколада отправляется в рот. Несколько минут не слышно ничего, кроме пережёвывания печенья. Чон старается не смотреть на старшего, ему всё ещё странно, страшно. Он будто загнан в непонятную ловушку в собственном доме. — Это очень вкусно, Чонгукк-а. Спасибо. Прошу, угощай меня каждый день... Истерический смех. Это единственная доступная реакция для Чонгука сейчас. Он откидывается на кровать и старается не смеяться так громко — он просто не верит своим ушам. Это признание такое? Шутка? Юнги видит в глазах слёзы. Понемногу смех переходит в плач, тихий и уставший, полный облегчения и понимания. Мин осторожно садится рядом и подрагивающими пальцами проводит по спутавшимся волосам, они мягкие и волнами пропускаются сквозь. Магия поглаживаний срабатывает, плач стихает, а потом Юнги осознаёт. Чонгук уснул, спрятав неожиданную невероятную улыбку и покрасневшие щёки в складках одеяла. И Мин не отказывает себе в роскоши лечь рядом, осторожно и медленно, не переставая гладить и смотреть в эти черты. Юный красивый художник, пишущий поле васильков на заднем дворе колледжа — вот оно истинное первое впечатление от Чонгука. Мин слишком долго врал себе, создавая проблемное поле вокруг, ставя двери и запирая их на замок. Сегодня он их вскрыл, во всех смыслах. Оглядевшись в полумраке комнаты, Юнги натыкается на холсты, что стоят на столе, в подрамниках, прислонённые к окну, стенам. И везде бледный юноша с необычным разрезом глаз, в разных образах, с разных ракурсов, но с одинаково отвлечённым выражением лица. Юноша никогда не смотрит на автора портретов. А Мину до сдавленной груди страшно. У него пятнадцать песен. И все они о Чонгуке, но все они не закончены, потому что мелодия ускользала. Прохладные пальцы, взявшие за запястье и потянувшие в кровать обратно со словами: — Останься пожалуйста. — они говорят о том, что всё решено. Юношу даже не видно, но нежность топит. — Я теперь навсегда здесь и смотрю только на тебя. И не причиню больше боли. И нет ничего более, ни ворчаний Чимина, вернувшегося утром с Гурымом, ни радостных визгов собаки, ни звуков чинящих дверь работников. В их вселенной воссоединились искусства звука и цвета, любви и страсти, нежности и комфорта. Отказ от лжи. Любовь через самые яркие краски на холсте и быструю читку в бит. Свой шанс Мин Юнги использовал верно. А Чимин никому не скажет, насколько из него идеальная сваха.