Вдохни и пойми, что ты мёртв.

«Не сопротивляйся, дай поверить мне, что ты такой же»       Стук шагов. В каждом отголоске эха слышна агрессия. Неизменно. — Я знаю заранее каждое твоё импульсивное и нелепое действие уже тогда, когда ты сам даже не представляешь, что выкинет твоё больное сознание, — юноша даже не поворачивается на объект своих усмешек, — я буквально всеми клетками своего организма ощущаю весь скудный в последнее время спектр твоих эмоций, — Чонин мимолётно дотронулся по очереди каждым пальцем до влажного языка, будто легонько пробуя, и показательно смакуя последний. Указательный. Тот самый-самый. Ткнул им в фигуру, стоящую пьяным ведением в дверном проёме. Чунмён с порога был готов кинуться крушить все, что находиться в плену этих насквозь пропахших сигаретным дымом и больницей стен. Только вдохнув этот запах, он понимал, что беспомощен, хотелось упасть на колени. Сдаться. Белый флаг, Ким Чонин, ты победил, не сражаясь. Любая мелочь предательски действовала на него как аллерген, вызывая неконтролируемые вспышки негативных эмоций, которые буквально захлёстывали его нарастающими волнами. Из раза в раз одно и тоже. Ничего не меняется. Но Ким продолжает сломя голову бежать в эту квартиру на девятом этаже, заведомо понимая, что рано или поздно останется там навечно. Он уже не замечает, как по будильнику стоит там, тяжело дыша, снова и снова ненавидя каждую соринку. Хочется сорваться на истошный крик, забыть все как страшный сон, но источник всех кошмаров сидит сейчас ровно напротив него. Наяву. Увы абсолютно реальный. Чунмён в буквальном смысле этого слова сходит с ума, безрезультатно мечется, как раненая овечка в стае волков. — Все по старому сценарию? Или сегодня ты выкинешь что-то новое? Судя по твоему обезумевшему выражению лица, ты представляешь, как вспарываешь мою глотку, я прав? — меж скрючившихся в язвительную улыбку, губ проскальзывает тонкая сигарета. Чонин спокоен, высокомерен и прав. Чертовски прав. Он мысленно запускает счётчик: 1 2 3 — Да пошел ты! Чтобы ты сдох, ублюдок! Я тебя ненавижу. Ненавижу! Ненавижу. Нена… — утихая последнее слово так и встаёт комом в горле. Для чего? Зачем? Каждые выходные одна и та же мантра больного, пьяного разума. Чунмён просто сползает по стене и цепляется пальцами за спутанные волосы. — Вот оно! — самодовольно ухмыляясь тому, что снова предугадал бессвязный порыв эмоций своего собеседника, юноша с лёгкостью присел рядом и взял в тощую руку мокрый подбородок, надавливая, заставляя посмотреть в глаза, — Чунмён-а, ты же понимаешь, что если продолжишь так бесцеремонно нарушать мое личное пространство, мои нервы тоже сдадут. Но «Чунмён-а» уже не слышал ничего, лишь одержимо хватая холодную ладонь на своём лице и прижимая ближе, боясь, что она исчезнет навсегда. Чонин сейчас сидел перед ним болезненно худой, с этим хитрым прищуром и наглой улыбкой, заставляя снова и снова Чунмёна подписывать договор о собственной смерти. Ничего не поделаешь. Это все кажется театром абсурда, цирком, как можно быть настолько зависимым от человека, который вызывает желание растоптать, размозжить, уничтожить вместе с каждой вещицей, что могла бы напомнить о его существовании. Стереть всё. Воспоминания. Касания. Слова. Уничтожить этот едкий запах табака. Колкие замечания. Изящность. Болезненность выпирающих костей. Хрупкие плечи. Шелковые волосы. Бархат мертвенно-бледной кожи. Ким Чонина. Всего полностью. Такого до боли нужного. — Я знаю, что ты меня не оставишь. Нет, нет, нет! Кто из нас двоих ещё больной, если ты спокойно продолжаешь это терпеть? Ты так просто не уйдёшь, ты просто не сможешь, может я и слаб, но ты не лучше, — мужчина в отрицании мотал головой, словно отмахиваясь от насекомого, и пытался верить в сказанное самим собой. — Помолчи уже, а? Что ты пытаешься добиться вот этими выходками школьника в пубертатный период? Чунмённи, ты свихнулся окончательно и бесповоротно, ты давно не ощущаешь ничего кроме боли, страданий и страха, что поглощает тебя изнутри и глазеет на твою медленную смерть. Ты зависим от меня, от каждого моего движения рукой и небрежного взгляда в свою сторону. Но знаешь, я почему-то все ещё продолжаю делать вид, что нахожу это забавным, хотя давно мог бы сдать куда-нибудь, где тебе самое место. — так приторно слащаво, так очевидно обманчиво, что аж хочется поверить. Ничего сложного. Вот он весь Ким Чонин. Вихрь эмоций внутри стекал сладкой патокой, оседая на самом сокровенном дне, одышка становилась еле различимой, а безумие, плескавшееся на дне зрачков, нырнуло на время в самые дебри и позволило ошарашено осознать происходящее. Чунмён рассмеялся истерически, впиваясь в собственное колено. Он зависим и ощущает это на физическом уровне, словно героиновую ломку, это страшно, это ломает на куски, давит на череп, но как же хорошо в те неуловимые часы, когда все на своих местах, когда он в этой ненавистной квартире, ловит взгляды Чонина, будто получая долгожданную дозу. — О, что за чудной галстук, мистер Ким? — театрально. Вот и все. Последний аккорд. Занавес закрыт. И только этот изящный юноша в силах обуздать этот животный ужас и страх, сдержать его и успокоить, будто бешеного пса, поглаживая по головке. Это петля уже давно затягивается на шеях обоих, круговорот засосал их и выплёвывать уж точно не собирается. Даже насильно. Рано или поздно ты убьёшь меня, Ким Чонин, но смерти слаще, чем на твоих руках, я в не в силах себе представить.