Adanorth: Unforgotten Duty

      Для нас остается не так много времени, как бы нам того ни не хотелось. Годы неумолимо уходят прямо из-под ног, оставляя за собой неисчерпаемую пустоту. Это не та пустота, которую можно ощутить, находясь в плохо обустроенной комнате, с только лишь одиноко стоящей в углу кроватью и старым комодом. Она — глубоко внутри. Там, проход куда не найдет даже самый пытливый искатель. Там нет ни Солнца, ни Луны. Ни света, ни даже тьмы. Абсолютное ничто. Словно пропасть в памяти, которую невозможно заполнить чем-либо. Оттого и настолько пугающая. Изо дня в день — очередное пробуждение и очередные гнетущие мысли. Жизнь начинает свой очередной бесконечный цикл. Окрыленные своими мечтами и надеждами, мы падаем снова и снова, обессиленные и измотанные от нестерпимой боли, которую излучает наша собственная пустота. Любые попытки облегчить страдания только лишь усиливают пытки от осознания собственной беспомощности. От осознания бесконтрольного увядания во тьме, в яме персонального ада. Всем суждено вариться в этом котле до конца их бренного существования, пока сердце поглощает проклятье, а разум — бессмысленная тревога и отчаяние. Возможно, более сильные духом способны это отпустить. Забыть, как страшный сон, притупить боль. Алкоголем или табаком, не так уж важно. Они просто себе лгут, специально обманывают свои мысли. Может быть, ведомые какой-то надеждой на светлое будущее. На то, что все рано или поздно вновь поплывет по своему течению, найдет верную дорогу туда, где растет трава, ярко светит солнце, а освежающий ветер колышет пышные кроны деревьев.       Но это все ложь. Каждый это понимает в потемках своего сознания. Но каждый отчаянно пытается этому воспрепятствовать. Продолжают бороться за несуществующий мир, вновь и вновь вставая с колен. Трясущимися руками держа меч, стоят на своих постах или идут в бой, осознавая, что они уже мертвы. И ничто им не поможет, просто не в силах помочь. Каждый день — лишь очередной круг истязаний и самопожертвований. Я каждый раз удивляюсь таким людям. С одной стороны, я ими восхищаюсь, с другой — презираю. Презираю их за то, что они дают ложную надежду. За то, что они возрождают во мне те чувства, которые я сам в себе уничтожил.       Я до дрожи боюсь заканчивать очередной день. Ложиться спать со своими мыслями. Оставаться наедине с самим собой. Точнее, с той частью себя, которая с детской наивностью уговаривает меня отречься от своего пути в бескрайнюю тьму. Почему он не появляется тогда, когда он так нужен, истязая меня тогда, когда я хочу забыться во сне. Хоть на минуту, оставить все те мысли, преследующие меня по пятам. Хотя бы в сладких грезах увидеть ту жизнь, о которой я так мечтаю.       

***

      

      Наш мир умирает. Он буквально тонет под весом нескончаемых бессмысленных войн. Человечество оставило все надежды на спасение. Король окончательно сошел с ума, а так горячо любимый всеми Орден просто пропал. Сбежали, не в силах больше противостоять злу, нависшему над нашим королевством. Мы остались наедине со своей погибелью. Каждый день уносит все больше людей, улицы окончательно опустели, создавая ощущение заброшенности. Не слышно больше бардов, кричащих свои героические баллады в барах. Не слышно больше громкого гула с ярмарок и веселого детского смеха.       Гуляя сегодня по улицам, я вижу лишь побирающихся нищих, которым все равно, что происходит. Они все и так знали, что рано или поздно погибнут от голода или чего похуже. Для них картина перед глазами ничуть не изменилась. Все то же отчаяние. Возможно, оттого они и сильнее нас. Не связанные волей к жизни, они видят мир таким, какой он есть. Видят, что все медленно, но верно увядает. Они были готовы к этому.       Очередная тревога, очередное сражение, очередная смерть. Некогда дружественные королевства желают отнять у нас дом, чтоб самим найти здесь спасение. Чудовища же просто атакуют без разбора, движимые инстинктами и безумием. Обиднее всего то, что виновники этого кошмара от него же и погибли, не оставив нам возможности утолить свою жажду ненависти и отмщения. Грязные эльфы просто не могли спокойно жить под мирным небом, каждому хотелось оставить после себя след, даже если это будет след от засохшей на земле харчи.       Я прохожу мимо своего магазинчика. Точнее, который им был когда-то. Теперь же это полностью разграбленный кусок развалин. Единственное, чем он может послужить — временным укрытием в судную ночь, которая с каждым днем все ближе. Сам же я кочую по таким же бесхозным домам, в надежде, что там не засела шайка отбросов, которые умудряются думать о чужих кошельках даже в такое непростое время.       Чудовища пробили первое заграждение. Солдат, которые все еще способны держать меч, скоро совсем не останется. Просить кого-либо о помощи даже нет и смысла. Остальные либо уже сдались, либо умудрились найти убежище.       Чудовища пробили второе заграждение, осталось еще два. Иногда я задумываюсь, откуда они вообще взялись. Искаженные существа, не ведающие ни страха, ни сострадания. Как кому-то могло прийти в голову обрушить это проклятие на собственный дом? Жажда власти — вот главный враг всех народов. Вот, с кем действительно нужно сражаться. Впрочем, кому уже не все равно? Роковая ошибка была сделана.       Чудовища пробили третье заграждение. Иногда я думаю о том, что магия была создана дьяволом. Только он может послать нам такое чудо, что бы потом раскрыть ее настоящее лицо. Хоть магия и помогает нам во многом: в сражениях, в медицине и строительстве, но никто не думал, что за это благо надо будет платить. Любой магический артефакт или предмет может обернуться всеразрушающей силой, которая дает тебе желаемое, но в то же время отбирает у тебя что-то другое. Берет свою плату. Сейчас наш мир отдает эту самую плату. Бесчисленные химеры и вервульфы, гигантские орлы и трехглавые змеи пришли собрать с нас долг. Отравленные и изуродованные магией, они не имеют ни разума, ни собственной воли. Только лишь неисчерпаемая жажда.       Чудовища пробили последнее заграждение. Все кончено. Прятаться негде, все равно найдут. Куда ни посмотри, в глаза бросаются обглоданные трупы и кости. Кто-то старается сражаться, кто-то забился в угол и трясется от страха. Я же принял свою судьбу. Сижу в потемках старой церквушки и жду свою судьбу. Патриарх читает свою молитву. Женщины плачут и обнимают своих детей, зная, что они видят их в последний раз. Смотря на это, я и сам не могу сдержать слез. Мне до боли обидно, что людям приходится терять все, что им дорого, не в силах этому препятствовать. На входе с мечом на перевес стоит один из святых рыцарей. Единственный из Ордена, кто был здесь все это время. Казалось, что он не чувствует ни страха, ни отчаяния. Он просто стоит в ожидании своих врагов, на страже этой церкви. Иногда сюда пробирается какое-нибудь страшное чудовище, будоражащее сознание, но он, не ожидая ни секунды, делает один уверенный взмах, после чего голова существа падает на землю. Интересно, где он берет силы сражаться.       Чудовищам не было конца. Наш защитник смещался все дальше и дальше ото входа. Кажется, что он рано или поздно не выдержит натиска. Скрежет стали и зловещее рычание слышится все ближе и ближе ко мне. Звуки, давящие на сознание, предвещали неминуемую смерть.       Но они вдруг замолкли. Почти переступив черту безумия, они перестали звенеть у меня в голове. Не слышно ни звука. Только лишь нарастающий яркий след за окнами церкви. Чудовища в спешке выбегают из здания, а святой рыцарь, обессиленный, падает на колени, снимая свой шлем. Я решаю выйти из церкви и вижу что-то, что не поддается объяснению.       На груде обломков городских стен стоят рыцари с жезлом в руках, от которого исходит очень яркий и удивительно теплый свет. Существа, недавно рвавшие все на своем пути, не предпринимают никаких попыток сбежать или где-то укрыться. Их кожа горит. Они будто плавятся заживо. Вокруг десятки людей выходят из своих укрытий и, как и я, не могут поверить своим глазам. Неужели это и есть надежда? Надежда, которая, казалось, безвозвратно уходит, но возвращается, когда она сильнее всего нужна. Я чувствую, как чья-то невероятно тяжелая рука падает мне на плечо. Я смотрю на святого рыцаря, которого звали Невил, минуту ранее готового отдать жизнь ради защиты церкви, теперь лишь слабо улыбающегося.       — Они вернулись, друг мой…