Самая любимая моя

У меня с ней… Были странные отношения. Это было спустя полгода после нашего первого секса, я все ещё не понимал, кто она. Могу ее описать, могу, но зачем все эти прилагательные? Я не мог вникнуть в суть. Впрочем, надо ли это? Может, я все это придумал, может, она была просто пустышкой, а я так трясусь над этими воспоминаниями. Я знаю, что это не так. Тогда уже. Знал.

***

Она сжимает мою руку. Так крепко, будто бы боится, что я убегу, хотя бежать стоило ей. Людка (именно так я ее называл) вела меня в свою квартиру на окраине города, недалеко от школы. Родители, по классике, уехали на дачу, а у нас появилось время поразвлечься. — Только… Не удивляйся, — сказала она, прокручивая ключ в замке, так же ловко, как я буду прокручивать пальцы в ней спустя ровно час, — у меня там бардак небольшой. — Да ничего, — «мило» улыбнулся я. Знала бы она, как мне все равно. Дверь открылась с характерным щелчком и мы вошли внутрь: провода, свисающие с потолка, ободранные обои, трещины в окнах, пыльная картина на кухне — будто бы чьи-то маленькие руки пытались из этой дыры сделать уютное жилище, деревянные стулья и кривой старый стол под стать им. Могло быть и хуже — я часто заглядывал на огонек к девчонкам, были и такие, которых я ебал на полу, потому что другой мебели в квартире попросту не было. Но какое-то неправильное чувство закралось в душу, глядя на мою Людочку, моющую руки под ржавой водой, как будто бы бабочка попала в дом к тараканам. Ах да, таракан — это я. Хотя я бы сравнил себя с пауком, она в моей паутине. И, вроде, довольна. Определенное удовольствие мне доставляло просто смотреть на нее, занимающуюся своими делами: фигурка у нее была что надо. Школьная юбка содрогалась, норовя открыть вид на трусики, очерчивала упругую жопку, а блузка, по обычаю, была максимально расстегнута — грудь немного подпрыгивала при каждом движении, хотелось сжать ее в этих сочных местах, чтоб костяшки хрустели. Чтож, может, сегодня так и выйдет. Губы у нее часто сохли, поэтому, видно, сама того не замечая, моя малолетняя блядинка проходилась по ним своим розовым язычком, смачивая их слюной. Когда она делала минет, она двигала языком так же: плавно, расслабленно, не торопясь. Сначала стеснялась расстягивать удовольствие, изучала меня, но потом начала играться со мной все более изощренными способами — тонко чувствует, сука. Далеко шлюшка пойдет… Я подошел к ней сзади и обнял, прижимаясь своим полу-стоящим членом к ее попке сквозь одежду, от чего она немного покраснела и нервно убрала волосы за ухо — я выучил, как выглядит ее возбуждение, и это…это было не оно. Что самое интересное, мое желание выебать ее стало только сильнее. Людка повернулась и поцеловала меня в губы, слишком грубо, слишком резко, слишком настойчиво. Меня мало волновало, чего и почему она так боится, я просто кайфовал от ее скрываемой робости. Как будто бы пытаясь себя от чего-то отвлечь, моя девочка начала быстро расстегивать мою рубашку, — да, рубашку, я же джентельмен! — но я остановил ее, грубо перехватив тонкие запястья. — Раздеваешься сегодня только ты, шлюха, — безразличие мне уже не удавалось, поэтому я начал повелевать ею. Напуганной. Загнанной в угол. Покорной. Она, кинув вместо слов один лишь (полный страха, жалобный, умоляющий, грустный, отвратительный и т.д.) взгляд на меня и начала расстегивать свою блузу, оголяя красивую полную грудь. Когда она расстегнула последнюю пуговицу, я сорвал одежду и бросил на пол. — Он грязный! — кинулась она поднимать блузку, — Запачкается! — Похуй, — я не дал Люде забрать предмет гардероба, сразу же снял с нее трусы, оставив только юбку. Настроенице что надо. Не долго думая, я отпустил свою малолетнюю любовницу и она начала спасать белую (уже серую с пятнами — да, настолько там было грязно) блузку. Но я не хотел отдавать ее так просто. Наступил ногой, елозя по полу ткань. И снова этот взгляд. Только теперь еще и вопросительный. — Раком. Она, сидевшая на корточках, нервно выдохнув, сначала погрузила ладони в слой пыли и грязи, а потом и коленки — а что, к синякам на коленях ей не привыкать. Мне открылся вид на неплохую пилотку: чуть больше, чем нужно, внешние половые губы с темноватой щетиной волос, когда она расставляла ноги, как сейчас, выглядывали розовенькие внутренние, причем, одна всегда чуть больше другой, и темная дырочка без намека на смазку — вау, она действительно ни капли не возбуждена. Пока она оттряхивала блузку и клала ее под оранжевого цвета воду, я, забавы ради, окликнул ее и, не медля, выбросил ее белые трусики в окно. Мне было смешно, ей — не очень. Казалось, на ее глаза сейчас навернутся слезы, ее вид был и правда измученным. — У меня… У меня все другие до завтра в стирке… — Ходи без них, — ха-ха, это приносит удовольствие. Ладно. Я уже загорелся. — Вставай и садись на стол, — этот стол… Занозу там можно было загнать не одну, некоторые гвозди достаточно сильно торчали, забавно, — нет, на гвоздь, — я опять наблюдал страх на ее лице, согласитесь, не каждый раз вам предлагают сухой сесть на гвоздь, пускай и не на острую часть, но она, о боже, она это сделала, я думал, что обкончаюсь от этого лица. Какое-то время я просто просил ее поерзать, чуть привстать, или, наоборот, наклонится. Достал свой член и дрочил. Но мне надоело. Время. — Садись ближе и расставляй ноги, — Люда расставила, я достал из кармана презик и надел его, заглянул ей в глаза и…что-то во мне содрогнулось. Сломалось. Но я не подавал виду. Вошел в нее. Даже не плюнул. Было сложно, но дело не в удовольствии, не в удобстве. Дело в том, что я хотел, чтобы ей болело, хотел, чтобы она стонала — от боли ли, от удовольствия ли, какая разница? Она обняла меня за шею и уткнулась носом за ухом, я почувствовал влагу, стекающую по моей скуле. Я забоялся. Я испугался сам себя, но продолжал, как по привычке, как будто бы я всегда доставлял людям боль… Как будто бы? Я кончил. Как же я жалок.