Ступеньки

      — Говорят, что дождь –это ступеньки в небо, – голос прорезает почти мёртвую тишину, нарушаемую лишь ливнем за окном. Дазай сидит на подоконнике чужой квартиры, а полы его чёрного плаща почти скрывают следы очередного преступления на стене, а носок туфли еле-еле, будто бы брезгливо, касается паркета с лужами крови.       — Тебе не кажется, что сейчас твоя философия не уместна? — Чуя, возможно, самую малость возмущён и очень не малость устал, потому что эту крысу они искали неделю, почти не спав, не питаясь, не отдыхая.       И сейчас перед ними просто прекрасная возможность встать и уйти, прихватив доказательства вины уже мёртвого виновного и заперев дверь. Но Дазай присел на подоконнике, закурил отвратительно воняющие чем-то цитрусовым сигареты и начал размышлять о жизни. Чудесно.       –Там такой ливень, Чуя, куда нам торопиться, — тянет в привычно-надоедливой манере, стряхивая пепел прямо на пол.       Чуя очень не хотел бы это признавать, но Дазай, в принципе, как и обычно прав. Прав и так чертовски привлекательно выглядит в этой позе, с сигаретой меж длинных пальцев, с пятнами крови на ещё утром белоснежной рубашке и с бинтами, выглядывающими из-под одежды.       Чуя знает, что под этими бинтами — сотни и сотни шрамов, которые ведут свою историю от первого падения с велосипеда, до очередной попытки самоубийства сегодня утром. Да, Дазай не любит боль, вот только вся прелесть в том, что никакая рана на теле не сравнится с той поглощающей темнотой внутри.       И Чуя правда боится, что когда-нибудь она проглотит его с головой.

***

      — Ах, Чуя, ты просто посмотри, метеорологи снова облажались с прогнозом погоды, — иногда может показаться, что в Осаму слишком много наигранности и ему с такими талантами в актёры бы идти, а не в мафию. Руки Дазая все никак не находят себе места, а сам он стоит у выхода на крышу и ноет тихо под нос о том, что теперь не сможет сводить Чую на свидание.       — Как же мы будем смотреть на звезды, пить вино и целоваться, если на небе столько туч…       Чуя чуть не пробивает себе лицо рукой на моменте с «целоваться», потому что это их первое свидание и вообще он согласился на него, потому что проспорил Дазаю желание в тупой игре в автоматы.       — Ну ничего, — настроение Дазая меняется за секунды, а в голове у Чуи красной строкой проносится «беги», когда он видит тот самый огонёк идеи в глазах парня. — Пойдём ко мне и сделаем все то же самое, — он аккуратно разворачивает Накахару к выходу и толкает в сторону лестницы, — а если захочешь, то и звезды посмотрим, — шепчет он в самое ухо, мимолетно прикусив мочку, отчего по щекам и шее Чуи начали расходиться красные пятна смущения.       — Да как ты.! — пытается возразить он, пока не захлопывается дверь на крышу, отрезая все пути отхода.       Звезды, к слову, Чуя в ту ночь все же увидел. **       — Давай же, Чуя, когда мы ещё будем так молоды и здоровы, если не сейчас!       У Чуи скоро глаз будет дёргаться от такого жизнерадостного Дазая, который кружит вокруг него каруселью и пытается подбить на то, чтобы он, наконец, оттолкнулся и просто попробовал покататься. Лёд не так страшен, как остаться вдвоем против армии Гильдии, но, вот честно, Чуя предпочёл бы сейчас десять гильдий вместо катка в центре Йокогамы.       Потому что, да, он не умеет кататься, а гад Дазай прекрасно это знал, но всё равно затащил его сюда и даже коньки сам надел, поцеловав лодыжку после шнуровки.       — Я не могу, — почти в отчаянии кричит он, потеряв резко парня из виду, но тот уже стоит за его спиной, положив всегда горячие ладони на бока, твердо держа Чую в своих руках.       — Всё хорошо, я тебя держу, — горячий шёпот обжигает замерзшее ухо, но согревает что-то внутри, отчего Чуя делает первый, не уверенный шаг.       А после него ещё один, и ещё, и ещё, пока не замечает, что тёплые руки больше не держат его.       Он едет сам.

***

      — Я так счастлив рядом с тобой, — шепчет Дазай поздно ночью, только проснувшись от кошмара, в котором Чуя в образе прекрасного ангела с белоснежными крыльями покидал его, улетая все выше и выше, к свету и небу, к солнцу, пока Дазай стоял под проливным дождём где-то на земле и наблюдал за чудом.       Чуя во сне что-то бормочет, вроде бы, называет его придурком и просит не мешать ему спать, если шило в одном месте все никак не успокаивается.       И Дазай понимает, и соглашается сам с собой. Он так безумно счастлив любить его.

***

      — Он говорил, что дождь — это ступеньки в небо, — произносит Чуя, выдыхая слова вместе с дымом.       На нем все тот же темно-коричневый плащ, потертая шляпа скрывает потускневшие рыжие пряди, что Дазай так любил иногда заплетать в кривые косички, а наутро Чуя просыпался кудрявый и скидывал Дазая с кровати в качестве мести.       — А что же тогда для вас дождь? — Акутагава, как вежливый мальчик, задаёт вопрос, чтобы продолжить разговор, ведь все, что касалось Дазай-сана — интересно.       — Для меня это выглядит так, будто рушится небо, — он делает последнюю затяжку, выдыхая цитрусовый дым и кидает окурок на новенький паркет очередной мёртвой крысы, — а его осколки погребут тебя заживо.       И уходит, не сказав больше ни слова.       За окном наступает рассвет, но Чуя его не видит. Без Дазая все будто в черно-белом немом кино — тускло и бессмысленно, пусто.       Потому что самые яркие рассветы Чуя оставил на той их кухне, где они голышом пили кофе и разбрасывали кукурузные хлопья, роняя полные тарелки и не слыша биения осколков в экстазе поцелуя.       Как жаль порой, что разбитое не склеить вновь. Ни любовь, ни посуду.