ᅠ
12 марта 2021 г., 13:09
Сириус степенно пьёт чай.
Ноэль смотрит на него и пытается сосчитать, сколько раз за все временные петли остановилось сердце в этой узкой груди под всеми слоями старомодной одежды. И сколько раз его, Ноэля, не было рядом, чтобы успеть отвести беду.
Он смотрит, как угловатая кисть Сириуса не без изящества держит фарфоровую чашку, и вспоминает, как выглядела эта рука на полу в его комнате. Тогда она венчала собой жалкое и страшное месиво из расчленённых останков, и застывшие пальцы, казалось, вот-вот готовы были сложиться в типичнейший Сириусов жест, который мог означать что угодно. Ноэль видел многое, но ему никак не удаётся связать в своём сознании бесформенные окровавленные куски мяса на серой шахматной плитке — и сидящего перед ним слегка надменного, не подозревающего о собственной невольной комичности хозяина дома.
Блаженная тишина висит в воздухе, пока Сириус наслаждается чаем. Он не может видеть, как дрожат руки, по-детски спрятанные за спину.
Блестящее лезвие ножа ровным слоем распределяет паштет по ломтю хлеба. Ноэль боится поднять глаза на бледное беззащитное горло Сириуса. Он не видит, но знает, что с каждым глотком ароматного чая острый кадык совершает естественное и необходимое движение под целой и невредимой кожей. С каждым ударом сердца, отправляющего кровь в путешествие по слабому телу, эта нетронутая кожа ритмично вздрагивает.
Есть какой-то роковой соблазн в том, чтобы смотреть на него. Один, всего лишь один нечаянный взгляд, вырвавшийся, словно неуместный возглас за обеденным столом, — и вот, пойманный, он больше оторваться не может от этого горла.
Глоток... Не судорожный — воздуха. И не захлёбывающийся — крови. Это всего лишь старый добрый дарджилинг, который так любит Сириус. Он смакует тонкий ароматный пар. Он пока ещё дышит глубоко и свободно.
И всё-таки Ноэлю больно смотреть.
Кто зарезал его в последний раз? Аше? Или это Вилардо по какой-то причине предпочёл лезвие своему излюбленному виду оружия? Ноэль не помнит. Изменится ли это когда-нибудь? Вероятно, да, но суть останется прежней.
Быть может, однажды ночью, когда Сириус будет отдыхать от надоедливых незваных гостей, руки, гораздо сильнее его собственных, выдернут подушку из-под головы спящего, придавят к постели, перекроют воздух тем, что только что дарило уютную мягкость.
Невинный собеседник столкнёт с лестницы, задержавшись на пару шагов за спиной.
Или незаметно уронит пару прозрачных крупинок в чай, пока славно подвешенный язык — почти искренне — дразнит новой темой, способной увлечь его острый ум.
Молчаливый прохожий утопит в пруду, когда он выползет на солнце, словно бледная ящерица без когтей и клыков.
Всё катится так, что не удержать, и докатывается всегда до одного и того же.
Сириус — воплощение смертности, как Вилардо — бессмертия.
Но хуже всего не это.
Если Сириус выживет, а она умрёт —
Ноэль знает, что не даст ему шанса продолжить.
Вновь этот ненавистный кровавый камень в руке — чужое сердце, сердце женщины, которую он уважал и любил; и кошмарная, гротескная память о том, что с ней сделали (и кто), и тошнотворное чувство оттого, что ему пришлось продолжить начатое её убийцей, чтобы выполнить её волю — высвободить и защитить это волшебное сокровище, — и ложь, ложь, ложь, снова лгать Сириусу, соглашаясь с ним, когда он говорит, что леди Дороти вернётся…
Щелчок чужих незаслуженно милосердных — милосердных ли? — пальцев запускает очередную петлю.
Бесчисленное множество раз —
это он —
убивал Сириуса руками Вилардо и Аше.
Кровь собирается в висках.
— Хватит обозревать меня, точно экспонат в музее. Ты вообще собираешься пользоваться моим гостеприимством? Между прочим, я сделал тебе бутерброды и очень старался при этом, но что-то я не вижу, чтобы ты удостоил вниманием хоть один.
И в этом весь Сириус.
Ноэль извиняется и благодарит, берёт кусок хлеба с педантично выровненным слоем паштета и с трудом доносит его до рта плохо гнущимися пальцами, механически откусывает, отстранённо отмечает размеренное движение челюстей при полном отсутствии вкуса. Крошки сыплются на колени, Сириус сердито машет салфеткой, которую Ноэль забыл постелить, — но до салфетки ли, когда нарастает грохот в висках и кажется, что вместо безвкусного паштета на языке — проступившая солёная, железная кровь. Ноэль начинает понимать, что не справится, слишком поздно; замедленная попытка отодвинуть стул и встать оборачивается падением — Сириус, столько крошек на полу, есть ли теперь смысл в салфетках?.. Боль не может выбрать, куда целиться — в голову или грудь: её вполне устраивают обе мишени; и Ноэль ничего не может с этим поделать, совсем, совсем… совсем… ничего…
…Смотреть на Сириуса снизу вверх так странно. Ноэль успел прочно привыкнуть к тому, что возвышается над ним. Сколько вариаций Сириусова недовольства испытал он на себе, случайно (или не очень) подкидывая ему мелкие поводы для раздражения из-за разницы в росте. Секрет был прост: Ноэль хотел видеть все его лица, как в детстве. Сириус мог бы соперничать с Клэр в живости выражений. Он мог быть таким разным. Ноэль хотел видеть его разным, говорить с ним, заставить его рассмеяться, если получится… Перед тем как снова позволить ему умереть.
Секрет, которого Сириус никогда не узнает. Даже у друзей есть такие.
Взмокший и бессильный, словно огромная кукла с шеей, перетянутой, чтобы не дать комьям окровавленной ваты скатиться из головы в живот, Ноэль смотрит на него снизу вверх.
— Кретин, почему ты молчал о том, что тебе плохо?! Что тебе нужно — воды? Почему ты не дал мне знать?..
Мокрая салфетка ложится ему на лицо, дрожащая чужая (нет) рука стирает пузырящуюся на губах кровь. Пальцы пачкаются сквозь ткань, но тому, чьи они, сейчас всё равно. Сириус исчезает, наверное, чтобы принести что-то, способное сойти за лекарство, — а Ноэль едва замечает паузу в его присутствии: мысли стали такими огромными, их трудно вынести, трудно обойти, пока не додумаешь каждую до конца, и дыхание рвётся из груди натужными хрипами. Гнилые нити в перетянутой шее куклы натягиваются с каждым вдохом, перетираясь, готовясь лопнуть. Но под влажными пальцами вернувшегося Сириуса, заново пачкающими лицо Ноэля его же собственной кровью, почему-то становится легче дышать.
— Ты… можешь объяснить, как долго?..
— Ну… не то чтобы очень.
— Я спрашиваю, как долго…
— Сириус.
Сириус краснеет от бессильного гнева. Сохраняя наружное спокойствие, Ноэль привычно подавляет в себе жалость. Если маленькая Патриция не хотела о чём-то говорить, то не говорила. Взрослый Ноэль — достойный продолжатель своих собственных детских традиций. Разумеется, с годами искусство умалчивать не сделалось легче.
— Случается иногда.
Ноэль никогда не хотел ставить Сириуса на одну доску с Аше. Но как ничего не мог добиться Аше, так не добьётся теперь и Сириус.
Потому что глаза Ноэля чисты, как осколки бессолнечного неба.
«Я снова тебе солгу».
Улыбка Ноэля ласковая и обнадёживающая… мягкая почти до безжизненности.
— Ничего особенного, видишь? Благодаря тебе я в полном порядке.
«Ради Клэр».
Последнее, что остаётся остро ощущающему свою беспомощность Сириусу, — это спросить:
— Могу я хотя бы узнать, что послужило причиной?..
Ноэлю не приходится маскировать своё печальное отчаяние. Он знает, что его можно истолковать по-разному, и он подскажет Сириусу единственно подходящий вариант толкования.
Технически он даже не лжёт, когда разводит руками и отвечает:
— Всего лишь... воспоминания.
