Руся

Впервые я вижу его год назад. И он — как ожившая мечта, как воплощённая эротическая фантазия, вышедшая из снов, как глоток родниковой воды в жаркий июньский день. Именно в жаркий июньский день я его и встречаю, приехав по адресу, дабы посмотреть комнату и снять на время. Здешний климат мне подходит. Тихий район в частном секторе, где ничто не будет отвлекать от написания романа. Я все продумал, у меня в голове уже есть сюжет. И я все забываю, стоит только увидеть его. И уже знаю, глядя на этого мальчишку, что комнатка, которую предложит его наштукатуренная, трещащая без умолку мамаша, мне подходит. Даже если это будет самая захудалая и страшная комнатушка на моем веку. Он затмевает все. Он прекрасен настолько, что я готов на любые условия, лишь бы хоть краем глаза, хоть несколько минут в день видеть это очаровательное создание. У него золотистый загар, обалденные веснушки, русые, чуть вьющиеся, давно не стриженые волосы и потрясающие дымчато-голубые глаза. Он читает что-то с экрана смартфона и улыбается до ямочек на щеках, лежа под вишней. Пятнистые лиственные тени играют на груди. Расстегнутая белая рубашка сползает с обгоревшего, усыпанного созвездиями родинок, плеча. Я смотрю на этого парня, запоминая каждую деталь, запоминая тени от по-девичьи длинных ресниц на щеках и золотистый пушок на скулах. Я смотрю — и не слышу ни единого слова его назойливой, трещащей мамаши. Я смотрю на него — и знаю, о ком будет мой роман. — А это мой сын Руся, — как сквозь толщу воды, пробивается голос старой кошелки. — Но не беспокойтесь, он не будет Вам мешать. А в сентябре вообще уезжает в колледж, ну, это на случай, если Вы решите остаться у нас до сентября. Я смотрю на парня и думаю, что он невероятно прекрасен. Настолько, что ради него даже можно терпеть отвратительные духи и омерзительный, слишком высокий голос его родительницы. И комната мне подходит. Я оплачиваю аренду на два месяца вперед. Текст набирается сам собой. У меня будто крылья растут за спиной. Рассказ сочиняется, независимо от меня, да так споро, что едва успеваю записывать. Впервые Руся интересуется моим присутствием на второй день пребывания в их доме. Он приходит ко мне в рваных джинсовых шортах и растянутой серой футболке. Открывает дверь, осторожно просунув ногу в вязаном носке в щель, и ставит передо мной чашку горячего шоколада. Молча. Не издавая ни звука. И я тоже молчу. За окном бушует настоящий тропический ливень. Крупные капли лупят в дребезжащие стекла в хлипких деревянных рамах. Вторую такую же чашку Руся зажимает в ладонях и нагло плюхается на мою не заправленную постель напротив стола. По-турецки скрещивает ноги и, шумно отпивая, скашивает взгляд на меня. Отросшая челка падает ему на глаза волной. Он ее смешно сдувает, фыркает и трет кончик носа ладонью. А потом ставит чашку на пол, подходит ко мне, сдвигая листы с очерками и гору блокнотов, пристраивает затянутую в джинсу задницу на краю стола и спрашивает: — Могу я посмотреть? — На то, что я набираю? — решаю уточнить. — На то, что у тебя на руках, — он перехватывает меня за запястье, выворачивает кисть и рассматривает татуировки на предплечье. — Что они значат? — Это подарок от друга, — улыбаюсь я. — Видимо, она любила тебя, — Руся тоже улыбается, скашивая на меня загадочный взгляд обалденных дымчатых глаз, хлопает длинными ресницами и очерчивает подушечкой пальца звериные силуэты, собирающиеся в сердце. — Это она нарисовала специально для тебя? — Почему ты решил, что это она? — тихо спрашиваю, не успевая себя тормознуть. Челка снова падает Руське на глаза, и я, протягивая руку, заправляю волнистую прядь за ухо. Он опускает взгляд. — А если мы подружимся, и я тоже что-то для тебя нарисую — набьешь? — мне нравится почти детская непосредственность этого почти взрослого парня. — Возможно, — отвечаю, как завороженный. Он одуряюще пахнет цитрусовым одеколоном, раскаленной кожей и морским бризом. И персиковый пушок на его щеках — как магнит — тянет прикоснуться. — Я красиво рисую, — подмигивает Руська, соскальзывая со стола. — Увидишь, — и выскальзывает за дверь, бросив взгляд через плечо. И забывает свою чашку в моей комнате. Я допиваю его горячий шоколад, так и не прикоснувшись к своему. Во второй раз он приходит в мою спальню этим же вечером. Снаружи все еще тихо моросит дождь. Из приоткрытого окна тянет прохладой и грозовой свежестью. Руська садится на край стола уже привычно, бухает на угол рядом с ноутом стакан, в котором шипит кола с мороженым, склоняется и заглядывает в экран. — Ты не устал? — спрашивает, соскальзывает со стола и, обходя его, останавливается за моей спиной. Так близко, что я слышу его дыхание и сердцебиение, чувствую, какая тёплая у него кожа. Руслан наклоняется, опираясь руками о столешницу. Читает вслух две строки текста, хмыкает и, обойдя стол, возвращается на насиженное место. Кажется, что за тридцать секунд я насквозь пропитываюсь ароматом его одеколона. — Почему ты не ложишься? — спрашивает Русик. — Уже поздно. — Не спится, — пожимаю плечами, откидываясь на спинку стула. — А ты почему не ложишься? — Я вижу свет из-под твоей двери, — говорит он, тянется через стол к пепельнице, берёт из неё дымящуюся сигарету и, обнимая фильтр очаровательно припухшими губами, делает затяжку, чуть запрокидывая голову и прикрывая глаза. И это завораживает. На следующий день погода налаживается. Утром Руська рисует в сияющем от капель ночного дождя саду. Руслан босой, в белой рубашке нараспашку и серых шортах, сидит на лавке под инжиром. Я украдкой наблюдаю за ним, удерживая ноутбук на коленях и будто бы печатая на крыльце, греясь в первых теплых лучах утреннего солнца. Мне интересно, что появляется на листке его альбома. Почему-то кажется, там птицы и цветы. Руся не показывает мне рисунок. Уходит днём гулять с друзьями. И мне не пишется. Сюжет ускользает, персонажи говорят не своими репликами не свои диалоги. Я скуриваю полпачки и ужинаю с его назойливой мамашей, которая явно себя считает самой обаятельной и привлекательной. Старая перечница строит мне глазки и глупо хихикает. От аромата ее удушающих духов меня тошнит. Готовит она еще более отвратительно, чем красится. Она, в принципе, ужасающая настолько, насколько прекрасен её сын. Руся возвращается поздно ночью. Тихонько пробирается к себе, а я вслушиваюсь в звуки его шагов. Они сегодня какие-то неуверенные. Надо думать, парнишка выпил. Выхожу в коридор и застаю его, прислонившегося спиной к стене. Очаровательная полусонная мордашка в разводах от сухой краски. Руся хлопает ресницами, щуриться, трет бровь кулаком, отчего краска размазывается лишь сильнее, и зовёт меня по имени. Он не выпил. Он, совершенно точно, вдрызг пьян. Думаю, хорошо, что его истеричная родительница уже спит. Я подхватываю Русика на руки и несу в его комнату. Руслан удивительно лёгкий и хрупкий для своих восемнадцати. Все еще по-мальчишески ломкий и немного угловатый, но это нисколько не портит образ — только добавляет очарования. Он такой тёплый и доверчивый, и так жмется к груди, как маленький беззащитный котёнок. И это… До щемящее нежности. Усаживаю его на край кровати и пытаюсь осторожно снять перепачканную красками рубашку. Руська, улучив момент, когда я склоняюсь, протягивает руку, оставляя на моей щеке красновато-зелёные разводы от скользнувших по ней пальцев. Руся пахнет крымским вином, солнцем, морским бризом, табачным дымом и, едва уловимо, цитрусовым одеколоном. Пока я выпутываю его из рубашки, он сонно утыкается перепачканным красками лицом мне в солнечное сплетение, а через секунду обнимает. И где-то в черепной коробке у меня гулко щёлкает. Жар волной прокатывается по телу. Руська такой теплый, что от одного этого тепла можно одуреть. Кажется, он собрал все лучи крымского солнца своей покрытой веснушками кожей. И мне хочется поцеловать эти веснушки. Хочется скользнуть пальцами по россыпи родинок на плечах и безволосой груди, хочется узнать, какие на вкус его чуть припухшие губы. Но Руся что-то сонно полупьяно лепечет и вырубается в моих руках. Я раздеваю его, кутаю в одеяло, открываю окно и никуда не ухожу. Просто сажусь на пол у кровати. Любуюсь с полчаса. Наблюдаю, как он тихо дышит, как пестрые от смеси красок волосы разметались по подушке, как под цветными разводами на щеках проступают веснушки. Просто любуюсь и не прикасаюсь. А потом ухожу к себе, плотно закрываю дверь и пишу. Мне пишется так легко, как ещё никогда в жизни не писалось. Я, абсолютно одухотворенный, засыпаю за час до рассвета. Наутро мамаша Руслана орёт, повизгивая и злобно шипя. Она грохочет посудой, как старый полтергейст, который все еще смешно молодится. Ее безумный визгливый ор климактерической истерички отвлекает меня от написания главы. Приходится закрыть дверь. Не знаю, как Руся терпит эту женщину, но я уже потихоньку начинаю её ненавидеть. Руслан приходит в мою комнату в полдень, когда старая кошелка уезжает к подругам. Пацан плюхается на не заправленную постель, зарывается мордашкой в наволочку и глухо протяжно воет. Отодвигаюсь от стола, встаю и осторожно, как охотящийся хищник к будущему обеду, подбираюсь к лежащему парню. Руся слышит меня. Не может не слышать. Но голову не поднимает. Накрываю его затылок ладонью и легко поглаживаю по упругим и теплым русым волнам шелковистых мягких волос, выгоревших на солнце. — Ты живой? — интересуюсь тихо. Руслан переворачивается на спину и прижимает мою ладонь ко лбу. На все еще сонной мордашке проступает настоящая мука. На тонком запястье пара новых фенек из цветных ниток. Они яркие, и взгляд на них фокусируется сам собой. — Ужасно трещит чердак, — капризно, почти жалобно делится Руська, ерзая в моей постели. — Почему так светло?.. — постанывает, переворачивается и снова тычется лицом в подушку. — Вырубите лампочку! Я смеюсь и накрываю его затылок ладонью. Руся застывает и глубоко втягивает воздух. — Твоя подушка пахнет тобой, — делится негромко, даже не приподнимая головы над ней. — Вкусно… Я улыбаюсь и качаю головой. — Полечить тебя, мелкий, или так и будешь валяться? Руська приподнимается, смотрит на меня, кивает, тут же морщится от сильной боли и снова тычется лицом в наволочку. — Никогда не буду пить! Только смеюсь, ероша мягкие вьющиеся пряди на его затылке. Я кормлю Руську аспирином, пою холодной кока-колой, и через полчаса увожу гулять. Мы пару часов бродим по городу, просто бесцельно петляя по узким улочкам. Руслану явно не хочется домой. Он обижается на мать, отвечает на мои вопросы односложно и, кажется, всё ещё болеет. Я затаскиваю его в кафе под тент. Заказываю пацану фисташковое мороженое, а себе чёрный кофе. И любуюсь. Руська аккуратно слизывает лакомство с кончика ложки, облизывает загорелые припухшие губы и сдувает прядь челки с глаз. Когда от десерта ничего не остаётся, Руслан выглядит повеселевшим и почти бодрым. До моря пятнадцать минут. Мы покупаем белый виноград, желейных червей, и спускаемся по склону. — Я нарисовал тебе ворона и феникса, — говорит Руська, когда солнце уже почти садится, а морская вода кажется золотисто-алой от последних лучей. — Это подарок. Набьешь его на груди? Руслан загребает босой ступней ракушник. Сандалии стоят рядом, серая потасканная футболка валяется поверх них. Я лежу, разглядывая развод от алой краски на узкой спине, и ловлю себя на мысли, что хочется стереть его губами. — Я собирался набить там цербера, — говорю с улыбкой, затягиваюсь и всё-таки стираю краску с теплой шелковистой кожи Руслана подушечкой большого пальца. — Потому что круто? — он поворачивается ко мне, скрещивая по-турецки ноги, склоняет голову набок так, что волнистая теплая русая прядь спадает на глаза, и пытливо смотрит. От улыбки на покрытой персиковым пушком щеке проступает ямочка. — Нет, — качаю головой, затягиваюсь, выдыхаю дым и заправляю непослушную прядку Руслану за ухо. — Цербер охраняет вход в Царство мертвых. Руся фыркает, забирает сигарету прямо из губ, докуривает в две затяжки и закапывает окурок, разворошив ракушник пяткой. Вытягивается во весь рост, ерзает, потому что голой спиной на отшлифованных морскими волнами ракушках лежать не особо удобно, тянет желейного червя из пакета и смотрит в постепенно темнеющее небо. Молчит несколько минут, вслушиваясь в шум прибоя, глубоко вдыхает, дожевывает червя и переворачиваясь на бок, скашивая взгляд на меня. — Сколько у тебя покойников там — внутри? — спрашивает непривычно серьезно, тянется ближе и прижимает ладонь к солнечному сплетению, скользнув под расстегнутую рубашку. — Больше, чем мне бы хотелось, — невесело улыбаюсь, накрывая его кисть своей ладонью. Руслан неотрывно смотрит в глаза и говорит: — Тогда я нарисую тебе Аида. В своем царстве мертвых ты — повелитель. Ужинаем мы вместе с его мамашей в саду под стрекот сверчков. Она больше не орет и ведёт себя почти адекватно. И кормит меня, как на убой. Руслан накрывает ладонью мое колено под столом, ведёт линию пальцами вверх по внутренней стороне бедра, что-то отвечая своей наштукатуренной родительнице, и выглядит совершенно невинным ангелом. Я теряю нить беседы и не сразу понимаю, что старая кошелка обращается ко мне. Руся приходит этой же ночью. Поздно, уже после трёх, когда я выключают ноут и ложусь. Он тихонько приоткрывает дверь, юркает в спальню и долго стоит в луче лунного света, пробивающемся в незанавешенное окно. А после скидывает рубашку, стягивает шорты, остается совершенно нагим, несколько секунд мнется и юркает ко мне под одеяло. — Давай порисуем? — улыбаюсь я. — Лучше расскажи мне сказку на ночь, — Руслан жмется к моей груди и отирается всем телом. У него потрясающе теплые ладони. Пряди его волос под моими губами завораживающе шелковистые и дурманяще пахнут лавандой с лимоном. Я не знаю, кто из нас тянется первым. Мы целуемся, как дурные. У Руслана гладкие от солнца и морской воды губы с привкусом медовой акварели, и целуется он так же горячо, как ругается — вкладывая все эмоции, позволяя им полностью затопить сознание. Постанывает и жмется ко мне, вылизывая рот, ерзая и отираясь, прикусывает и оглаживает губы, очерчивая кончиком языка, лаская губами, сминая. Я слизываю его сбитое горячее дыхание, зацеловываю уголки губ и глаз, изгибы бровей, трогательные веснушки на щеках и персиковый пушок на скулах. Руська выгибается, обнимая меня, прижимая горячую ладонь меж лопаток. И я не сразу понимаю, как оказываюсь на спине под ним. Руслан пятерней зачесывает назад густые теплые пряди волос и склоняется надо мной, улыбаясь. — Старый извращенец, — глухо смеется он. — Мне всего тридцать пять, — улыбаюсь я, оглаживая его бока, скользя ладонями по бедрам. — Я моложе твоей матери. — Она совсем родственница птеродактилей, — Руслан смеется, запрокидывая голову. — Любовный треугольник? — Она не нравится мне, — уверяю я, заглядывая в его дымчато-голубые глаза и накрывая теплую скулу ладонью. Руська поворачивает голову, притирается щекой, ластится, прикусывает подушечку и, обхватывая губами, забирает мой палец в рот, посасывая и постанывая, оглаживая плотным кольцом горячих припухших губ, прикрывая глаза и ерзая на бедрах. Выпускает, рвано выдыхает и, размыкая длинные пушистые ресницы, смотрит так пьяно, что от этого взгляда можно одуреть. — А я нравлюсь? — А ты не чувствуешь? — перехватываю кисть и накрываю его ладонью свой стояк, заставляя легко сжать пальцы. — Мммм, — довольно тянет Руслан, улыбается, как Чеширский кот, оглаживает ствол сквозь ткань, сдирает плавки и почти ложится сверху, прижимаясь грудью к груди, и шепчет на ухо, щекоча кожу дыханием: — Покажи, как сильно я тебе нравлюсь. Обнимаю его, оглаживаю поясницу, спину и лопатки, перехватываю за плечи и легко подминаю под себя. Кровать отзывается жалобным скрипом на наше копошение. Я замираю, вслушиваясь. Руська смеется, выгибаясь подо мной. И он прекрасен. Совершенно непередаваемо абсолютно прекрасен. Меня завораживают его разметавшиеся по наволочке волосы и открытая шея с притягательной пульсирующей жилкой. Не могу себе отказать и накрываю теплую кожу губами, очерчивая языком бьющуюся венку. Не оставить отметин — почти невыполнимая задача. Руська стонет, запрокидывая голову сильнее, выгибаясь на сведенных лопатках и прижимая меня за затылок, стискивая бока коленями. Я оставляю цепочку поцелуев под линией челюсти, оглаживаю губами кадык, подхватывая Руслана под поясницу, заставляя выгнуться сильнее, прижаться теснее. Он стонет и всхлипывает, сминая под ладонями плечи. Завязки его фенечек щекочут кожу. Внизу скрипит дверь, потом половицы. Я застываю, как преступник, пойманный с поличным. Руська улыбается подо мной непривычно похабно, выгибается, вжимаясь стояком в бедро, вздрагивает, коротко всхлипывает и, кажется, уже готов застонать на выдохе, но я затыкаю его поцелуем, вгрызаясь в губы, вылизывая горячий рот, собирая кончиком языка привкус табачного дыма и медовой акварели. Руслан с готовностью отвечает, притягивая за шею, сминая под пальцами волосы на затылке, выгибается, оплетая ногами, притирается и ерзает, скуля в поцелуй. Я отрываюсь от его губ, только когда кошелка, налив себе коньяка, уползает в спальню, хлопнув дверью напоследок. Русик шумно выдыхает, откидываясь на подушку, рывком притягивает меня к себе, утыкая лицом в шею, и поскуливая, почти жалобно, стонет: — Целуй! Если ты не поцелуешь, я сойду с ума. Целуй. Господи… Ты не представляешь, как мне… И я целую. Зацеловываю все его веснушки и родинки на ключицах и груди, осыпаю поцелуями шею и плечи, пересчитываю подушечками пальцев ребра, сминаю под ладонями бока и, с нажимом огладив бедра с внутренней стороны, заставляю Руську раздвинуть ноги шире. Удобно устраиваюсь меж них, скольжу ладонями по шелковистой коже и отпускаю себя, оставляя цепочку отметин внизу живота, засасывая до солоноватого металлического привкуса. От вкуса его крови меня ведет. Руся стонет так жалобно и в то же время сладко, что яйца поджимаются. Он восхитительно выгибается, всхлипывая и пряча лицо в сгибе локтя, прикусывая губы и ерзая. Наблюдать, как наливается багрянцем цепочка моих отметин на его теле — неповторимо. Руська всхлипывает, притягивая за затылок, закидывая ноги на плечи, и я подхватываю его под поясницу одной рукой, приподнимая над простыней, позволяя скользнуть головкой по губам. Целую под ней и улыбаюсь. Руслан шепчет бессвязные просьбы на выдохе, ерзает, нетерпеливо глухо поскуливает. Кровать отзывается жалобным скрипом. Я не тороплюсь. Накрываю его член ладонью, медленно поднимаюсь поцелуями от основания, повторяю путь губ языком, легко сжимаю в горсти мошонку, медленно оттягиваю и забираю головку в рот. Обжимаю кольцом губ, очерчиваю языком вкруговую, почти издевательски дразня, и, сминая ягодицы, рву Руслана на себя, заставляя толкнуться в горло, позволяя почувствовать вибрацию горячих гладких стенок на задушенном стоне. Руся выгибается, всхлипывая, грызет ребро ладони, вскрикивает, сминает под пальцами ткань простыни, рвет ее на себя, запрокидывая голову и выгибаясь сильнее. И он настолько опьяняюще прекрасен, что мой восторг не облечь в слова. Задаю дурной бешеный темп, заставляя толкаться в ноющее с отвычки горло, наглаживая ствол губами, забираю за щеку, оглаживаю яйца, и Руська всхлипывает громче, выгибаясь дугой, распахивая глаза и запрокидывая голову в беззвучном крике. Не позволяю ему отстраниться. Прохожусь по стволу кольцом плотно сжатых губ, обжимаю головку, надавливая языком под ней, и сглатываю, выжимая Руслана досуха. Он глухо стонет, падает лопатками на смятые простыни и, сбито дыша, бездумно скользит дрожащими пальцами по затылку и шее. Выпускаю его член изо рта, целую у основания и сажусь на постели. Руслан, сверкая дымчатыми пьяными глазами, рвет за шею, впиваясь в губы, вгрызаясь, постанывая, ероша волосы, вылизывая рот, жадно облапывая все, до чего получается дотянуться, и подминает под себя, опрокидывая на лопатки, седлая бедра, вытягиваясь на мне и прижимаясь грудью к груди. Оглаживаю его влажную спину, хаотично тычась губами куда придется, и Руся нависает надо мной, упираясь ладонями в смятую подушку. На дне серо-голубых глаз искры мерцают. Он улыбается до ямочек на щеках, и эта улыбка завораживает. Где-то на задворках сознания слабо бьётся почти задушенная мысль, что пацан что-то задумал, но он не позволяет мне додумать ее до конца. Устраивается удобнее, ерзает, отираясь, перехватывает мой стояк у основания и, зажимая меж ягодиц, прижимая к скользкой горячей заднице, приподнимается на коленях, удерживая, позволяя стволу свободно скользить. — Даже не думай, — шепчу, сминая его бедра. — Уже надумал, — улыбается Русик, выпрямляется и, перехватывая член удобнее, со стоном насаживается до упора. Всхлипывает, падая на грудь, глухо постанывая и дрожа, сжимает стояк внутри, обжимает скользкими от смазки горячими пульсирующими стенками узкой тугой дырки, и я прижимаю Руслана теснее, обнимая, поглаживая по взмокшей спине. Звезды перед глазами рассыпаются. Жарко и ярко настолько, что глухого стона не удержать. Руся затыкает меня коротким поцелуем, шепчет: — Тише, — и, подрагивая, выпрямляется, приподнимаясь на коленях, начиная двигаться. Наращивает темп, почти позволяя члену выскользнуть, обжимает головку горячими припухшими мышцами и, прикусывая ребро ладони, со всхлипом насаживается до упора, до шлепков кожи о кожу. Руслана потряхивает, весь он блестит в лунном свете от испарины, облизывает сохнущие от сбитого дыхания губы, стараясь не сбиваться и темпа, и со стоном падает на грудь, ритмично сжимаясь вокруг моего стояка, неконтролируемо дрожа. Прижимаю его теснее, удерживая, накрываю пересохшие губы своими, медленно, успокаивающе целуя, и задаю правильный темп, не позволяя Руське выпрямиться. Руслан цепляется дрожащими пальцами за плечи, утыкается лицом в изгиб шеи и отвечает глухим стоном на каждый толчок, отираясь, всхлипывая, а у меня звёзды перед глазами рассыпаются. Облизываю ладонь, обжимаю его член кольцом пальцев и, подстраиваясь под темп, дрочу почти жёстко, выворачиваю кисть на пике движения и зажимая головку в кулаке. Руся кончает первым, дрожа и всхлипывая, восхитительно сжимаясь, запрокидывая голову и выгибаясь дугой. И я догоняю его в два глубоких толчка, рванув за бедра, заставляя насадиться до упора. Оглушительным оргазмом размазывает, вышвыривая за край. Я не слышу собственного стона и Руськиного рваного всхлипа. Только бездумно поглаживаю по влажной коже меж подрагивающих лопаток и чувствую, как он сорвано дышит, как гулко бьется его сердце. И мне не хочется отпускать его никуда. Никогда. Руська скатывается с меня, падает на простыню рядом, раскидываясь морской звездой, и поворачивает голову. Встречаемся взглядами. У Руслана совершенно невозможные, нечеловеческие, мерцающие смеющиеся глаза и лисья улыбка. — Ты где этого нахватался? — спрашиваю сквозь сбитое дыхание, пьяно улыбаясь. — А оно роляет? — пожимает плечами он, подаётся ближе и коротко целует в губы, слизывая выдох. — Тебе же понравилось, — утверждает, не спрашивает — и это, черт возьми, мне нравится тоже. Руслан абсолютно невозможен. Мне кажется, из этого лета перед колледжем он старается выжать все, и я ему бессовестно потакаю. Мы трахаемся ночью на берегу моря, днём в гостиной, пока его мать в церкви, в летнем душе за домом, пока она готовит обед. Руслан будто специально ходит по краю пропасти, а я бодро несусь следом за ним, осознавая, что мы за полшага от ужасного палева. И ловлю себя на мысли, что мне это нравится. Нравится адреналин, бьющий фонтаном прямо в мозг, нравится эта его сногсшибательная наглость, тщательно закамуфлированная почти ангельской невинностью. Нравятся его выходки. Руська наглаживает мое бедро под столом, мило беседуя с родительницей за ужином, Руська забирается ко мне на колени средь бела дня, не закрывая дверь, и со стоном впивается в губы, вылизывая рот, пока его мать внизу говорит по телефону. От него пахнет цитрусовым одеколоном и морем, и я дурею, засасывая солоноватые губы с привкусом табачного дыма и колы. Меня с ума сводят его подростковые выходки и бунтарские замашки. Я без памяти влюбляюсь в него каждый день, что не мешает мне любить его с каждым днём всё сильнее. Он ссорится с матерью так же самозабвенно, как занимается любовью — вкладывая в это все чувства и эмоции, не останавливая себя, не вдумываясь. Они орут друг на друга внизу, пока я дописываю главу. — Я ненавижу тебя, старая ведьма! — кричит Руська, что-то с грохотом роняя. — Ненавижу! И я не буду ехать в твой сраный колледж! И поступать на юридический я тоже не буду! — Как ты разговариваешь со мной?! — вопит она в ответ. — Я пока ещё твоя мать! — Вот только жизнь эта — пока ещё тоже моя! — орет Руслан; что-то со звоном разбивается. — Руся! — И жить эту жизнь тоже мне! Не тебе! — он заводится с пол-оборота. — Я не поеду в колледж! Я не буду учиться на юриста! Мне это неинтересно! Я не буду жить так, как хочется тебе!!! Это моя жизнь, и только мне решать, что мне с ней делать! — Этого хочет твой отец! Он уже оплатил обучение! — кудахчет старая курица. — Да мне насрать! — рявкает Руська в ответ. — Насрать мне! Иди на хуй и ты, и Владимир Петрович твой ебаный! Он мне не отец! Я прошел на бюджет на архитектурный, — говорит уже спокойнее, но всё ещё раздражённо. — И я поступаю туда. И мне поебать, что думаешь по этому поводу ты, твои подруги, твой шеф, твой Владимир Петрович и все остальные. Мне — поебать! — Руся! — Что — Руся?! Я восемнадцать лет уже Руся — дальше чё?! Я освобожу жилплощадь в течение месяца! Желаю счастья в личной жизни! Ебись тут, как и с кем хочешь! Я не буду лезть в твою жизнь, а ты не смей лезть в мою! — Руслан!!! — орет его мать, но пацан уже со слоновьим топотом летит по ступенькам в свою комнату и гулко хлопает дверью. Его родительница заглядывает ко мне через пять минут и смущённо улыбается алыми напомаженными губами, хлопая густо накрашенными ресницами. — Мне очень жаль, что Вам пришлось это услышать, — говорит она, начинает оправдываться, но я ее убеждаю, что все в порядке, и спроваживаю готовить обед. Отделаться получается с трудом, но получается. Когда назойливая женщина уходит, я смываюсь к Руслану. Постучав, шустро юркаю в его спальню и закрываю дверь на ключ. Зареванный Руська очаровательно румяный, и так жмется к груди, что нежностью просто размазывает. Я сцеловываю слезы с его щек, зацеловываю веснушки и русые кудри, поглаживаю по затылку и прижимаю к груди. Мы выбираемся в окно, спускаемся по крыше и уходим гулять, не предупредив наштукатуренную старую кошелку. Пьем шампанское с горла на пляже в уединенной бухте под шелковицей. Руслан накидывает на обгоревшие плечи мою рубашку и рисует в альбоме Чеширского кота с Алисой, грибами, бутылкой Джека и чайными чашками. Я улыбаюсь, дорисовывая мышь, и пишу вокруг рисунка: «Мы все чокнутые». Руська скашивает взгляд на меня и подмигивает. — Поехали к Жану, — он дописывает снизу полукругом: «Нахер правила». — Я хочу это набить. А ты? — А поехали, — легко соглашаюсь я. Его Жан — если по-человечески — Женька — забавный мальчишка с радужными волосами, пирсингом и россыпью татуировок по всем видимым участкам тела. Он тратит по три часа на каждого из нас, и из его квартиры мы выходим уже вечером. У Руськи кот на левой лопатке, у меня — на правой. Пьем шампанское на пляже, и Руся рассказывает мне о ебаре своей мамаши, с которым та даже не состоит в браке, но требует, чтобы пацан называл его отцом. От попыток этого самого «отца» заниматься воспитанием, Руську, конечно, накрывает, он срывается, и все заканчивается вот так, как сегодня. Мы полночи гуляем по городу, едем в клуб на окраине и остаёмся там до трёх утра. Я ловлю себя на мысли, что в последний раз был в клубе лет двенадцать назад. Руська танцует так же, как трахается и скандалит — с невероятной оглушительной самоотдачей. В четыре утра мы купаемся голышом и пьем кокосовый ликер с горла на пляже. Руська разбивает пустую бутылку о камень, забирает сигарету из моих губ и затягивается. — А знаешь что? — усмехается он, стоя так близко, что я чувствую тепло его кожи в утренней прохладе. — Я поеду в этот ебучий их престижный сраный колледж. И я выучусь на сраного юриста, как хочет эта старая тупая пизда. Но я сделаю это только затем, чтобы приехать, пиздануть дипломом в ее осунувшееся ебало и сказать: выкуси, мамочка, я могу все! Я злой? — Скорее раздраженный, — тяжело выдыхаю я. — Нахуя оно тебе, Руслан? — Чтобы доказать: нет того, чего я не могу, — упрямо заявляет он. — Есть идея лучше, — улыбаюсь, устраиваюсь на камне и пальцем левой ноги играю с осколком от бутылки. — Нахуй все. Твою мамашу, ее ебаря, их убеждения, что они знают, как лучше и надо — просто нахуй. Поехали со мной. Поступишь в свою академию, будешь спокойно учиться на архитектора, рисовать эскизы, жить так, как тебе хочется. Мне все равно, где писать. Снимем квартиру рядом с твоим вузом. Все будет хорошо и спокойно. — А что взамен? — хмурится Руслан. — А нужно что-то взамен? — скептически хмыкаю я. — Мне не надо от тебя ничего, если ты этого не хочешь. Захочешь — я сниму квартиру для тебя. Жить буду отдельно. Дам тебе ключи от своей. Если или когда захочешь, можешь приходить. Беспокоить не буду, звонить не буду, лезть в твою жизнь не стану. Поехали со мной. — Нет, — качает головой он. — Я выучусь на сраного юриста. Это дело принципа. Я хочу ей доказать. В августе Руслан уезжает в колледж, а его мамаша начинает усиленно окучивать меня. Роман написан наполовину. Я, взвешивая все «за» и «против», сдаюсь. Идёт зима. Хочется ещё хотя бы раз увидеть Руську. Не пишется без него. Меня ломает без него, как наркошу, плотно сидевшего на внутривенных. Я сплю с его футболкой под подушкой. Мне не хватает его голоса, его веснушек, его тепла. Мы расписываемся в октябре. Руслан не приезжает на свадьбу. И не звонит. И не пишет. Первая брачная ночь заканчивается тем, что моя супруга, перепив шампанского с водкой, блюет в туалете, едва не выкашливая внутренности. Я держу ее волосы и закатываю глаза. После душа и минералки она пытается залезть на меня. Но, к счастью, отрубается, так и не сняв кружевное белье, пережимающее целлюлитные бедра и обвисшие груди. Я выдыхаю с облегчением и ухожу в кабинет, который раньше был моей комнатой. И пишу до утра. Моя супруга пьет джин или водку с тоником. Пьет она много и с удовольствием, оставляя мерзкие отпечатки губной помады на стаканах. Она практически не заходит в мой кабинет. Дважды после свадьбы делает поползновения в мою сторону, но пьяно вырубается. Дальше поцелуев дело не заходит. Целоваться с ней — как с пепельницей, которую прополоскали теплой водкой. Мне хочется вымыть рот с хлоркой. Я каждый раз напоминаю себе, что женился на этой старой корове только затем, дабы на законных основаниях быть ближе к Руслану. Но это помогает слабо. Он не звонит и не пишет. И не отвечает на мои звонки. Я оплачиваю второй семестр в колледже. Звоню ему каждый день, но все тщетно. Находиться в одном помещении с супругой мне все сложнее. Она недвусмысленно намекает на секс, наглеет, лезет ко мне в кабинет, но я отгораживаюсь работой, понимая, что вечно это длиться не может. Готовит она ужасно. Красится отвратительно. Ее обвисшие груди в кружевных декольте не по возрасту ярких блузок нагоняют на меня тоску. Ее визгливый омерзительный голос почти вызывает нервный тик. А ещё ее странная заинтересованность моей работой напрягает. Ноут с паролем, ежедневники и очерки в ящике стола под ключом, но я дважды ловлю ее в кабинете якобы за уборкой. И мне не нравится то, что она так активно трётся там. Руська приезжает на зимние каникулы. Снег срывается редкими хлопьями, зимнее море темное и с коркой льда у линии прибоя. Я еду за Русланом на вокзал рано утром. Топчусь на промозглом перроне, чувствуя, как все внутри скручивает предвкушением, представляя, как буду целовать его от природы пухлые губы и трогательные веснушки, его пепельно-русые кудри и россыпь родинок на плечах, как… Из поезда ко мне выходит другой человек. В этом парне я едва узнаю Руслана. Глаза выдают. Он… Мрачный. Черное пальто, черные брюки, короткая стрижка. Очень короткая стрижка. Кудрей нет. Все под тройку. Он выше и крепче, чем был, когда я видел его в последний раз. Совершенно не тот ломкий хрупкий мальчик с русыми кудряшками. Передо мной взрослый парень. — Что такое, папа? — он мерзко ехидничает, подчёркивая последнее слово. — Не нравлюсь? Или не нравлюсь я тебе с тех пор, как ты женился на этой блядливой напомаженной потаскухе? — Руслан, — выдыхаю я, касаясь его плеча и с удивлением осознавая, что теперь он выше меня. — Она же твоя мать. — Убери руки, — цедит он, — или я выбью тебе зубы. Не смей прикасаться ко мне, папа, — от этого его «папа» меня тянет блевать. Или от омерзительной запеканки его матери… Впрочем, не исключено, что от того и другого. До дома мы добираемся в гробовой тишине. Я дважды включаю радио, Руслан дважды выключает. Он не заговаривает первым, а я не знаю, как ему сказать, как объяснить, чтобы он понял и поверил, что нет ничего между мной и его матерью. Нет и быть не могло! Потому я молчу. — Руслан! — моя супруга встречает нас на крыльце и сразу бросается к нему, но он ее тормозит, удерживая. — Мне не пять лет, не надо лобызать меня прилюдно, — и проходит в дом. Мы с женой переглядываемся. Руська бросает сумку, начинает копошиться в комнате. Я заглядываю, когда он переодевается. — Твоя мать там завтрак приготовила, — говорю, пока он стаскивает свитер и рубашку, оглаживаю Руслана взглядом и не узнаю. На спине черный лес, луна и небо в тучах. Лопатки забиты полностью. — Я не ем мяса, майонеза и всей той хуйни, которой она травит себя и окружающих, — бросает Руслан, разворачивается и тянется к сумке, выуживая оттуда олимпийку. На груди цербер. Над ключицами лавровые ветки. — Что ты сделал с собой? — спрашиваю я, присаживаясь на край его кровати. — Перестроился, — фыркает он, впихивается в спортивную куртку, выуживает кроссовки и обувается. — Можешь ей передать, что заскочу ненадолго завтра утром. Меня не ждите к ужину. Руслан уходит, а я не нахожу себе места. Мечусь по дому, не зная, куда приткнуться. Мне не пишется. Визгливый голос супруги бесит неимоверно. Я сажусь в комнате Руслана на пол около его сумки, прислоняюсь спиной к стене и дышу. У него другой одеколон. Что-то пряно-терпкое. Непривычно взрослое и… Холодное. Мой Руся больше не пахнет Русей. Он пахнет Русланом. Нет, одеколон неплохой. Но мне от этого запаха дурно. За все зимние каникулы Руська появляется дома трижды. В новогоднюю ночь приходит почти под утро. Его мать, выкушав три бутылки шампанского в одно лицо, спит в зале. Я пишу в кабинете, и поднимаю голову, потому что чувствую его взгляд. От Руслана тащит ромом, персиковым табаком, чужим сладким одеколоном и не менее мерзкими женскими духами. Он молча садится на край стола, широко раздвигает ноги и пристраивает меж бедер початую бутылку игристого. Я откидываюсь в кресле, тянусь к ней, отпиваю и возвращаю. Руська забирает сигарету из моих губ и затягивается. — Хорошо отметил? — спрашиваю, забирая у Руслана сигарету, он отпивает вина, возвращает бутылку мне, и, отобрав сигарету, затягивается снова. — Она ждала тебя до трёх. — Иди в жопу и не еби мозг, — морщится он. — Я вижу, как меня ждала эта алкашка. — Русь, — тяжело выдыхаю я, накрывая его колено ладонью. — Сломаю руку, — очень тихо и спокойно говорит он. — Убрал. Я убираю, тяжело выдыхаю, снимаю очки и растираю переносицу. — Давай поговорим, Русь, — делаю попытку, но особо не надеюсь на успех. — Давай я прямо сейчас пойду на хуй, а ты — следом за мной, папа. Только нигде не сворачивай, — он шипит так, что любая ядовитая гадина сдохла бы от зависти. — Ты не понимаешь, Руслан, — мне в жизни никогда не было так сложно подбирать слова. — Куда уж мне?! — криво усмехается он. — Знаешь, я бы понял все: любого пацана, любую девчонку… Но эту старую блядь — нет. Я не могу понять. Простить не могу тем более. Изменять мне с моей матерью. Ты отвратителен. — Не было ничего. — Попизди мне, — его голос все больше на змеиное шипение походит. — Руслан, — делаю еще одну попытку достучаться, чувствуя, как надежда тает практически полностью. — Я хочу выбить тебе все зубы, сука, — тихо, ласково, медово почти, с очаровательной улыбкой сообщает он. — Медленно. По одному. Пиздить тебя ногами и наблюдать, как ты, ползая по полу, пачкаешь ковер кровью, вытекающей из пасти, а потом упереться коленом меж лопаток и повернуть твою голову до щелчка. Как думаешь, дорогой папочка, что со мной? — Ну, я думаю, ты немного опечален, — улыбаюсь, поднимая на него взгляд. — Нет, папуля, — он лыбится в ответ зло и холодно. — Думаю, я пиздецки зол, — соскальзывает со стола и, упираясь коленом в обивку кресла меж моих бедер, нависает. — И мне интересно только одно — почему она? Неужели не нашлось других баб?! Или мужиков. Тебе же все равно, кого!.. Самоконтроль накрывается пиздой моментально. Договорить я ему не позволяю. Рву Руслана к себе за шею, впиваясь в губы требовательным злым поцелуем, и он отвечает. Отвечает так же горячо и ярко, как до отъезда в колледж. Мы роняем ноутбук и ежедневники. Листки с очерками разлетаются по кабинету. Бутылка разбивается, а сигарета дотлевает в пепельнице. Стол под нами оглушительно скрипит. Руслан стонет, кажется, на весь дом. И я даже не опасаюсь, что проснется его мать. Мы трахаемся, как в последний раз — яростно и почти зло. Руся другой, и ведёт он себя совершенно иначе. Я слышу скрип двери спальни и шаги жены в коридоре. Руслан вгрызается в плечо и оставляет на ягодицах отметины от пальцев. Мы курим на полу среди учиненного бардака. Голый Руслан листает очерки и хмурится. — О ком твой роман? — О тебе, — пожимаю плечами я, забираю у него сигарету и затягиваюсь. — Извращенец, — глухо смеётся он. — Мы друг друга стоим, — улыбаюсь в ответ. — Это не будет продаваться, — качает головой Руслан. — Мы посмотрим, — глухо хмыкаю я. — Ты меня сломал, — говорит Руська, вытягиваясь среди смятых листов. — Я сломал — я и исправлю. — Любопытно посмотреть, как у тебя это получится, — он смеётся зло и горько. Не своим смехом. — Я почти ненавижу тебя. — Ничего, — отзываюсь на выдохе, начиная собирать разлетевшиеся бумаги. — Я это потерплю. Руслан уезжает ночным поездом пятого вечером. Мы чинно вдвоем едем на вокзал, я чинно провожаю его по подземному переходу на перрон до тех пор, пока Руська не сгребает меня за ворот пальто, таща за угол, и не впечатывает лопатками в стену. — Ненавижуненавижубожеблядькакятебяненавижу! — шепчет скороговоркой, хаотично целуя все, до чего получается дотянуться. — Сукакакаяжетысука… — всхлипывает и вгрызается в губы, дрожа в моих руках. — Не отпускай меня, — в его голосе столько отчаяния, что не поддаться практически невозможно. — Я сдохну, если ты отпустишь меня. Сдохну, если вернусь в тот гадюшник! Я сажаю его в поезд и долго наблюдаю, как последние вагоны растворяются в снежной дымке. И, приезжая домой, обнаруживаю жену в ванне. Тяжёлый металлический запах крови ощущаю сразу, шагнув за порог. И понимаю, что что-то не так, мгновенно. В ванне течет вода. По коридору разливается багровый парующий ручей. Осторожно ступая, почему-то опасаясь промочить ботинки, распахиваю приоткрытую дверь ванной, и так зная, что увижу. Супруга в белой ночной рубашке в горячей воде. На бортике полупустая бутылка коньяка и моя бритва. На стиральной машине гора очерков и мои ежедневники. Никакой записки. Нигде. Я закрываю воду, иду к телефону, убираю свои записи в нижний ящик тумбочки и звоню в «скорую». Руслану я не звоню. Ни этой ночью, ни на следующий день. Ни в день похорон. После панихиды и поминок просто собираю немногочисленные пожитки, закрываю все, сажусь в машину и еду к Руслану. Нужный дом нахожу, когда уже светает. Сажусь на ступеньках между первым и вторым этажом, и жду. В восемь дверь на втором распахивается. Я поднимаюсь. Руся тормозит, меняется в лице и медленно спускается ко мне. — Что с тобой? — он обнимает мое лицо ладонями, поглаживает по скулам, склоняясь, заглядывает в глаза. — Что случилось? Я молча протягиваю ему копию свидетельства о смерти. — Это что? — Руслан берет его так осторожно, словно эта бумажка может укусить. — Мы убили ее, — глухо выдыхаю я. — Так, — он пробегает взглядом по строкам, перехватывает меня за плечо и тянет наверх. — Никто никуда не идёт. Поднимайся. Выпьем. Ты мне все расскажешь. Придурок. Почему ты не позвонил? — Я, на правах твоего отчима, запрещаю тебе пить, — говорю, не узнавая собственного голоса. — В дальнейшем. Сегодня можно. — Боже, заткнись, — морщится Руслан, впихивая меня в квартиру. — Когда и сколько ты спал? — он раздевает меня на ходу, отобрав сумку, сдирает шмотки, заталкивает в душ, забирается сам и долго моет. До тех пор, пока руки не перестают пахнуть кровью. Пока весь я не перестаю ею пахнуть. Руська кутает меня в полотенце, грохает по столу парой стаканов, разливает водку по ним и ставит вариться пельмени. Мы пьем. Молча. А потом он слушает. Долго. — Мне кажется, она ещё там, — говорю, бездумно глядя в потолок, затягиваюсь и выдыхаю дым. — В щелях меж кафелем. — Кровь? — хмыкает он, наливая ещё водки. — Кровь, — киваю я. — Херня, — отмахивается Руслан. — Отмоем. Когда можно заняться документами? — Русь, — я хмурюсь. — Что? — пожимает плечами он, разводит руками и смотрит на меня… По-взрослому. — Если бы она не вскрылась, спилась бы и сдохла. В любом случае, все закончилось бы этим. Я, по-твоему, должен сейчас слезами обливаться и биться в истерике? Зря ты не позвонил мне, папа. В отличие от тебя, я конченый социопат. Вина? Совесть? Хуйня все. И я не боюсь крови. — Меня тошнит, — качаю головой я. — От меня? — улыбается он. — От водки, — морщусь, рвано выдыхая. Руська склоняет голову набок и пытливо смотрит на меня. — Ты когда жрал хоть что-то? — Не помню, — признаюсь честно. Он насыпает горячих пельменей, готовит какой-то салат и выуживает откуда-то бутылку ликера. — Водки больше нет, — сообщает почти тоскливо. — Тебе нужно поесть. Не кривись. Я не хочу, чтобы ещё и ты дуба врезал. Давай, не выебывайся. Кто из нас взрослее? — Не могу, — качаю головой я, отодвигая тарелку. — Ну и придурок, — хмыкает Руслан, хрустнув ломтиком огурца. — Давай посмотрим на все здраво. Она была слабой. Такие вообще не выживают. Но дело не в этом даже. Тебя терзает чувство вины, — разливает ликер по стаканам, и я морщусь от пряного запаха каких-то трав. — Успокойся. Земля не вращается вокруг тебя. Ты это сделал не один. Я убил ее душу задолго до вашего знакомства. Ты подтолкнул ее к решению убить тело, дорогой папочка. Мы соучастники. Просто признай это. — Я признаю, — тяжело выдыхаю и опустошаю стакан. — И что ты будешь с этим делать? — Буду жить, — пожимает плечами Руслан. — Со знанием? — меня поражает его хладнокровие. — Нет, — качает головой он. — Жить я буду с тобой. Дом мы продадим со всем барахлом, что в нем. Я хочу забыть это, как страшный сон. И хочу, чтобы ты показал, где ее закопали. Хочу убедиться. После мы уедем и купим квартиру. Я поступлю в академию, ты будешь писать свои романы. Мы никогда не вернёмся в то Зажопье. Никогда. Ты меня понял? Для всех мы — отец и сын. И пусть так остаётся. Выдохни и живи дальше. В том, что случилось, нет твоей вины. Прямой. Впрочем, как и моей. Не ты ей руки исполосовал и не я. Это был ее выбор. Каждый имеет право выбора. Она свой выбор сделала. — Руська, ты ужасаешь меня, — качаю головой я. — Нет, — улыбается он, устраиваясь у меня на коленях. — Ты любишь меня. И рядом со мной не чувствуешь запаха крови.