Fantasma invernale

Когда тётка в белом халате наконец перестала светить в глаз фонариком, Илья с наслаждением зажмурился, теряясь в мути из рыжих пятен, похожих на выгоревшую плёнку. Мама сказала, они уже бывали здесь до того, как он пошёл в школу, — и невропатолог привычно сюсюкала с ним, как с маленьким, — звала мальчиком с картинки («Такой он у вас беленький. В папу пошёл?»). Маме не нравилось, когда другие заводили речь об отце. Кажется, направление к врачихе им тоже дали неспроста: мамин хахаль, Артур Егорович, подсуетился, когда увидел своими глазами, как Илья ни с того ни с сего сгребает в горсть шахматы и роняет ложку во время обеда. — Жалуемся только на руку? — она поводила у него перед глазами молотком. Стукнула по колену, потом по другому. — Как с засыпанием, утомляемостью? Память хорошая? Может быть, рассеянность замечали? Пока он болтал ногами на кушетке, мать сидела вполоборота за врачихиным столом у окна в своей длинной каракулевой шубе и спущенном на плечи платке, уложив сумку на колени. У неё всегда был вид деловой женщины (платья, макияж, причёска, наручные часики), хоть, сколько Илья себя помнил, она ни дня на работу не выходила: — Я не знаю. У него как будто нервные припадки время от времени. Это, знаете, порой до жути пугает. Может, есть какие-то капли… — Лопатки, плечи у нас симметричные, осанка хорошая. Спортсмен? — врачиха подняла его с кушетки, заставила вытянуть руки перед собой, дотронуться до носа, стоять на одной ноге и делать прочие дурацкие штуки. — Рефлексы тоже нормальные. Илюша, расскажи про свои припадки. Что с ручкой? Он снова запрыгнул на кушетку. Обвёл взглядом кабинет: метроном на столе, плакаты с рисунками нервной системы человека, на шкафу со стеклянными дверцами расселись в ряд мягкие игрушки. — У него немеет вся рука от плеча, — ответила за него мать. — И кисть сжимается сама собой сначала быстро, потом медленней, минуты… три, максимум пять. Врачиха заметила, как он вылупил глаза на лежащий в сторонке футляр с инструментами, в особенности на жуткую штуковину со стальной рукояткой и крутящимися шипами, похожую на пыточное орудие или жуткие изобретения средневековый лекарей. — Это чтобы колоть? — Называется игольчатое колесо, — просиявшая врачиха достала инструмент и легко покатала острой стороной себе по запястью туда-сюда. — Не больно, даже чуть приятно. Тебе поводить? И колёсико проехалось Илье по руке, не так уж приятно — он даже вздрогнул. Но вытерпел, и от этого как-то и настроение поднялось — как будто взобрался вверх по канату или сделал солнышко на качелях. — Илюша, а в кино любишь ходить? — он кивнул. — И я люблю. А какие книжки читаешь? «Тимур и его команда», м? — Илья равнодушно покачал головой. — «Старик Хоттабыч»? «Чук и Гек»? Нет? — «Два капитана». — Так ты совсем взрослый! Она восторженно обернулась к матери, та развела руками: — Перебрал всю отцовскую библиотеку. — Очень интересно. Так. А про что там, может, я тоже почитаю? — Про дружбу, — буркнул елозящий на кушетке Илья. — Там Саня и Петька поклялись друг другу бороться и искать, найти и не сдаваться. — Какой золотой ребёнок! — наконец врачиха отпрянула назад, толкнув свой высокий табурет на колёсиках, и уселась за стол быстро строчить что-то в его медкнижке. — Мамочка, я вам могу сказать, что тут у вас первичный мануальный тик. Мальчишки их чаще переносят, обычно протекает доброкачественно — до одного-двух лет. Но вы всё-таки сдайте анализы. Будем наблюдаться, в крайнем случае, выпишу нейролептик — поможет снять мышечную ригидность. А так рефлекторная терапия хорошо себя показывает — сейчас вот развивают идеи того же Павлова. Расстройство не запускаем, тренируем мелкую моторику — и будет у нас пианистом! С годами Илья научился контролировать хватку вплоть до нажатия каждого пальца — по биению пульса и характерным сокращениям гортани, когда человек задыхается. Достаточно было вырасти за спиной у привязанного к стулу арестанта и, расставив пошире ноги, вцепиться в шею секунд на десять-пятнадцать, а потом дать вдоволь надышаться. Прилив кислорода и мнимая близость смерти опьяняли, сознание спутывалось, всё казалось нереальным — в таком состоянии человека можно убедить в чём угодно. А цель у них была всегда одна — получить показания. В застенках Лубянки знали много способов добыть нужные сведения или признания: непрерывный допрос до двух суток кряду, коллективные пытки с постоянной сменой «рабочих рук», причём, если кто-то до Бутырки или Лефортовской тюрьмы не доезжал, подвалы Лубянки беспристрастно хранили молчание. Бывало, арестант бросится вниз головой прямо в лестничный пролёт, не успеет сержант старшему по званию честь отдать — для таких случаев все пролёты на этажах зарешётили, как и окна в одиночных камерах, закрашенные серой краской. И всё равно эти горемычные находили способы подпортить им статистику. Помимо Лубянки, много работы было на местах. На задержания выезжали группами по пять-шесть человек: когда сразу вели в тапках на выход, когда проводили обыск в квартире: двое перетряхивали все шкафы, третий описывал, четвёртый курил, туша окурок о скатерть, пятый с шестым трясли хозяев. Илья не взялся бы сосчитать, сколько из них было реальных шпионов и контрреволюционеров. Никто не задавался вопросом, правильно ли поступает, в пылу азарта и первобытной горячки, когда они с двух сторон хлопали дверцами воронка, и человек на заднем сидении не успевал понять, откуда сыплются удары. Будущие смертники и каторжане. Илья не видел в них ничего, кроме способа заглушить боль утраты, вытравить из себя все иллюзии, всё малодушие до остатка. Единственное, чего он боялся, — что однажды ему станет мало, и он доведёт-таки дело до конца. Не ограничится десятью-пятнадцатью секундами. Осенью 64-го хождения по мытарствам привели Илью к оббитым зелёным ковролином ступеням старого дебаркадера на Москве-реке, в народе именуемого рестораном «Поплавок». Санитария здесь оставляла желать лучшего, официанты мухлевали со счётом, готовка и музыка тоже звёзд с неба не хватали. Летом можно было сесть снаружи с каким-никаким видом на покачивающихся на волнах уток, но в этот раз он устроился за грубо сколоченным столиком в зале-каюте со скупой обстановкой советского общепита. В дождливые дни, впрочем, его тянуло именно в такие неприветливые малолюдные места — тусклый свет, строгая и понятная простота интерьеров, скатертей, салфетниц, обложек меню с отбитым на машинке текстом внутри, прямо поверх старого, выцветшего (салат «Столичный» — 1 р. 50 коп., мороженое «Север» — 51 коп.). Есть он не собирался, но одно меню всё-таки оставил — для спутницы, которая должна была прийти с минуты на минуту. С фотографшей Татьяной его свёл всё тот же Киселёв из Багдада. До того, как встретиться, они переговорили по телефону — та год назад работала в Курдистане с группой военных корреспондентов. Снимали хронику Сентябрьского восстания — разруху после артобстрелов, курдских пешмерга, беженцев, раненых. Она рассказывала Киселёву, а затем и ему о городках Галала и Рания на границе Ирана. Об истории военнопленного, которая так запала ей в память, хоть сама она с ним даже не говорила и знала только со слов местных жителей и журналистов. — В Галале, кажется, мне рассказали, как одного европейца тайно вывозили из зоны боевых действий в Иран. — Илья почему-то так себе её и представлял — закоренелая холостячка в болоньевом плаще поверх батника и юбки-карандаш и афромечтой, которую ещё его подруги-студентки накручивали на свёрнутые трубочкой обрывки газет, на голове. Татьяна глотнула свой кофе по-варшавски. В ней чувствовалась хватка и преданность журналистскому долгу. Илья восхищался такими женщинами. — Он расплатился золотым кольцом. — Печаткой? — он коснулся пальцем оттопыренного мизинца. — С двуликим Янусом? — Не знаю таких подробностей. Илья. Давай на ты, хорошо? — она дождалась его кивка, продолжая. — Я не хочу, чтобы ты впустую надеялся. Там были сотни людей. Вот что. Дипломат, который всё это время ожидал своего часа под столом, тяжело опустился ей на колени, вырастая над скатертью затёртыми углами и ручкой. — Я всё понимаю. Просто хочу удостовериться, что источник Киселёва не ошибся. — Илья бегло глянул на столик в другом конце зала, где парочка мужчин в костюмах зашушукалась между собой как ни в чём не бывало. — Если мы ничего не найдём… в любом случае, я буду благодарен. И она раскрыла дипломат. Там были сотни её снимков, чёрно-белых, зачастую смазанных. Они рассыпали всю огромную кучу по столу, Илья рассматривал каждый. Скоро его не отпускало чувство, что всё это пережил он сам — глазами Татьяны: страх, лишения, травмы, брошенные дома, пропавшие без вести близкие, войну и смерть. Он изучил сотни лиц, сотни скорбящих глаз — мирных жителей, солдат-пешмерга в тюрбанах и светлых костюмах горцев с широкими штанинами и рукавами, в портупее и с АК поперёк груди. В итоге они просидели много часов подряд, и только когда опустели расставленные поверх фотографий тарелки и была по-братски распита бутылка «Цинандали», Илья зацепился за один снимок. В будущем он не раз себя спросит, как заметил, не проглядел замыленным усталостью и вином взглядом того, кого узнать-то было невозможно с отросшими курчавыми волосами и бородой, неотличимого ни лицом, ни рваной одеждой от обычного беженца. Но это был Ковбой. С перебитым носом, со следами побоев, и худым заострившимся лицом, и ввалившимися глазами, тусклыми, но сосредоточенными. Илья представил, что тот потерял килограммов пятнадцать за каких-то пару месяцев, пока был в плену, а потом искал способ пересечь границу. Может, его там пытали, морили голодом. Он отдал последнее, что связывало его с корнями, ирландскими и американскими, — чтобы выжить. Он никак о себе не сообщил за целый год. Татьяна перегнулась через стол, плотно обхватила его предплечье, видя, как он потерял дар речи и окончательно расклеился. В памяти всплыла просьба, которую он столько раз вменял себе в вину, потому что не справился, не успел: «Когда-то оно остановится. Я хочу, чтобы ты был рядом». От прошлого не уйдёшь. Илья пытался. Хотел жить красиво и фривольно, рядом с Ковбоем и Габи. Он заразил его своим свободолюбием, Ковбой. Никогда не жил по средствам, брал то, что ему причитается: лучшая еда, тряпки, отели, женщины, высшее общество, кич, путешествия первым классом, разумеется, за казённый счёт. Илья хотел как он. Собирался порвать с Олегом и КГБ. Обстоятельства всё решили за него — отрезвили горстью снега за шиворотом. Тогда стало ясно, что все эти буржуи, вояжи, званые ужины не про него писаны. Он просто сглотнул ком в горле и набрал Киселёва. А там А.Н.К.Л. расформировали, и поступил приказ возвращаться в Москву. Илья позволил волне холодного потрясения пройти через себя, жёстко провёл руками по лицу и волосам от макушки до плеч — ладно, взбодрись, что-нибудь придумаем. Бороться и искать. — Возьми это. — Татьяна сгребла снимки обратно в чемодан, сунула тот, что с Ковбоем, ему в руку, тепло сжав пальцы своими. — Может, потом, когда он найдётся и согласится дать интервью, напишем об этой истории. На выходе из «Поплавка» на серую бесприютную набережную было такое чувство, что на его одинокую, заросшую баобабами планетку высадился Юрий Гагарин. А спустя целую жизнь, уже на другой планете Илья просыпался в скромной квартирке с высокими потолками, маленьким итальянским балкончиком, вазонами, на зиму занесёнными в тепло, меблировкой ещё от старых хозяев и ароматом свежего кофе. Планета эта называла Трастевере, и населяли её со времён седой старины рабочие люди. По крайнем мере, до тех пор, пока в шестидесятых сюда не потянулась римская богема в погоне за ускользающей, истинной Италией, которой так мало осталось в облюбованном приезжими центре. Сюда занесло и господина Соло, больше известного как Томас Шенди, ирландец, искусствовед и популярный в лондонских студиях и аукционных домах «Кристис» и «Сотбис» галерист. — Отлично, ты проснулся. — Ковбой вышел, как видно, из кухни в домашних брюках и уютном вязаном свитере (в здешних старинных домах было прохладно и веками гнездилась сырость). Илья почувствовал, как глаза ни с того ни с сего стали влажными ещё до того, как по ним полоснуло снежной белизной из проёма одёрнутых штор. Дело не в том — просто сам Ковбой слепил, как оголённая лампочка, всего лишь находясь в комнате. Эта квартира ему шла. — У тебя снова были судороги. Отец снился? Кошка прилегла тебе на рану, так ты её с дивана сбросил. Нехорошо, Угроза, животные просто так не приходят. В полубреду Илья и впрямь помнил дышащее вибрирующее тепло у себя под боком, пока он кемарил, свернувшись под клетчатым одеялом. — Ты держишь кошку? — Их здесь целый выводок в подвалах и во дворе. Иногда забегают с балкона. Я их впускаю, зима всё-таки, — он встал в балконном проёме, навалился спиной на большие створчатые двери. Вся эта благородная старина страшно скрипела, беспрерывно гудела, шебуршала, жила. Даже кофе не мог рассеять запах пыли, грибка и расседающихся от старости и насекомых оконных рам и плинтусов. — Будешь мароккино? Могу добавить граппу или коньяку на пальчик. Очевидно, у Ковбоя было хорошее настроение. — Я бы поел. — Могу предложить пасту альвонгле. Ракушек нет, не сезон. Вот же хренов показушник. Делать нечего, они вместе переместились в обеденный зал (она же кухня, она же гостиная), где Илью усадили за большой круглый стол и подали тарелку пасты с пахучим пенным мароккино, обязательно с капелькой граппы, — чтобы «убить» кофеин (всё-таки близилось время аперитива). Ковбой варил Kimbo в настоящей гейзерной кофеварке, совсем как коренной итальянец. — Я знал, что ты притащишься в Пантеон. — Мне очень льстит, что ты так хорошо меня знаешь, Угроза. Не хочешь рассказать, откуда у тебя дыра в боку? Он зашил его, пока Илья был в отключке. Как проснулся, отклеил край пластыря — пара аккуратных хирургических стежков. — Подрался с гэбнёй в Шереметьево перед вылетом. Отбился. Видимо, рана открылась. Плохо повязку наложил. Что сказать, он привык получать от жизни затрещины разной степени тяжести. Последний раз это был увесистый щелбан прямо в темечко — так чтоб в ушах гудело. Вишь, губу раскатал! Захотелось ему сладкой жизни. Так шарахнуло, что до сих пор в себя приходил. Но даже так Россия-матушка его не отпустила. Можно сказать, отсыпала люлей на долгую дорожку. Уже в «Рюмке», новом терминале а-ля летающая тарелка, сварганенном за время его заграничной службы, четверо коллег из госбезопасности развернули его чуть ли не у самого выхода на посадку. Илья дрался нещадно, упал на штырь, кровотечение заметил только в самолёте. — Хочешь сказать, за тобой слежка? И ты их ко мне привёл? — нервно мотнул головой мнущийся с кружкой кофе Ковбой, отчего одна чёрная кудря отбилась от остальных (как он её ни прилизывал, та вечно жила своей жизнью). –Угроза, я, конечно, всё понимаю: сантименты, незакрытые гештальты… Но вообще-то я тут важным делом занимаюсь. Илья так горячо грянул по столу, что паста с пенкой от мароккино разлетелись по белой скатёрке, а у Ковбоя кофе пошло не в то горло. — Нет, бляха, ни хрена ты не понимаешь! За кого ты нас держишь? Ты не знаешь, на что я пошёл, чтобы тебя вытащить, разыскать тебя. Ты, сука, просто растворился в воздухе, а теперь втюхиваешь здесь богатеям картины под именем мёртвого двойника! Да если б Сандерс и Уэверли знали, что ты не сдох в Курдистане, тебя бы в два счёта схватили и упекли в колонию для таких же ушлых дезертиров, как ты! Его аж затрясло от нехватки кислорода. Этот кретин думал, что если возьмёт имя пропавшего без вести галериста, никто ничего не заподозрит. — Габи знает? — спросил опустивший взгляд Ковбой. — Никто не знает. Только я. — Спасибо, — забормотал как будто сам с собой. Приоткрыл створку окна коту, что бродил по подоконнику во внутреннем дворике и тёрся боком о стекло. — И прости. Я не думал, что ты будешь меня искать. Послушай, пускай всё остаётся как есть. Я прошу тебя, не рассказывай ни Габи, ни Уэверли — вообще никому. Если можешь. Я так хочу. У меня теперь другая жизнь. — Почему? — Потому что с меня хватит, Илья. Я сидел в этой чёртовой тюрьме. Спал на земле с кучей таких же сокамерников в узенькой клетке. Нас кормили червивым рисом. Червей было больше. — Ну так отлично — белковая диета. — Заставляли кино агитационное смотреть. Я ни слова на курдском не понял! — Значит, твоя капиталистическая душонка осталась чиста. Ковбой усмехнулся уголком рта, подставил ладонь ласкающемуся коту. — Угроза, мне пришлось отдать кольцо. Я с ним никогда не расставался, ещё до того, как в армию вступил. И, знаешь, что я понял? К чертям всё это. У меня одна жизнь. Я больше ни года не потрачу на ваши игры в шпионаж. Достало. — О чём ты говоришь? — снова взбрыкнул Илья. — Ты как сыр в масле катался — у тебя всё было, Уэверли тебе всюду соломку подстелил! Ты вообще в курсе, чем занимался я? Блять, Ковбой, поживи ты годик в России, по ту сторону железного занавеса, ох как бы ты взвыл по своим устрицам в белом вине! Жрал бы вместо пасты обыкновенные советские макароны с брынзой и не выпендривался! Я уже не говорю о карьере… — Да какая карьера, Угроза! Забыл, где они меня нашли? Я у них десять лет проработал мальчиком на побегушках. Солдат невидимого фронта. Да мне и даром не сдались все эти звания, — он бряцнул створкой, грубо дёрнув фигурную оконную ручку вниз. Испугавшийся кот удрал куда-то под массивный антикварный буфет на высоких ножках. — Слушай, я понимаю, у нас-разведчиков так принято — быть героем со всеми вытекающими. Мне не нужен этот геройский ореол. Может, в восемнадцать лет я ещё мечтал щеголять погонами и орденами, но сейчас… мне это в тягость. У меня нет желания с почётом выйти в отставку в чине генерала и до конца дней блюсти честь мундира. Преподавать в дурацкой академии разведки. Может, это твоя жизнь, жизнь Уэверли… Но никак не моя. Они столько лет пытаются выдрессировать из меня хорошего мальчика. Напрасно, Угроза. Это всё не про меня. — Хорошо, — развёл руками Илья. — Чего твоей душеньке не хватает? Когда ты собираешься остановиться? — Когда продамся подороже. Тогда успокоюсь, — глаза у Ковбоя блестели. Он глядел прямо, со сдерживаемым смешком, колким, ироничным и вместе с тем ребячливым. Так что в груди приятно свербело. — Пока что ни ЦРУ, ни МИ-6 справедливой цены не предлагали. — И сколько это? Миллион баксов? — Угроза, не смеши. — Тогда сколько? Десять? — Илья ошарашено округлил глаза. — Сто? Ковбой скомканно посмеялся. Господи, да на такие деньжища можно второй Версаль или Останкинскую телебашню себе отгрохать! У них полстраны готово душу продать за «Москвич», а те, кто катается на горбатых «Запорожцах» или «чебурашках», считаются зажиточными. А этому что — у него одна скатерть и столовые приборы от «Кристофль» стоят, как тот «Москвич». — Больше. Гораздо, — ответил Ковбой туманно. — А сколько стою я? — вздёрнул брови Илья и нервно застучал по столу смятой папиросной пачкой, кидая с ребра на ребро. Внутри предупреждающе клокотало, смутно, как разреженный воздух перед грозой. Ковбой и сам стоял притихший. — Я тебе отвечу. Столько же, сколько любой советский гражданин. Пару копеек. Ну вот как пачка «Беломора». — Люблю твоё суровое чувство юмора. Илья всё-таки решил замять неприятную тему: — Покажи её. Картину. — Так ты всё знаешь, — и Ковбой сверкнул своей клыкастой кривой улыбкой, от которой дух вышибало, настолько она была светлая, заразительная, прямодушная, что ли. Он вышел на несколько минут в другую дверь (по-видимому, спальни) и вернулся уже с полотном, которое держал лицом к себе. Небольшая деревянная панель сантиметров шестьдесят в высоту и где-то сорок в ширину. Выдвинул стул из-за стола напротив Ильи и, развернув картину к нему, поставил на сидение, придерживая сверху, как гордый и кроткий родитель держит руки на плечах любимого чада. Это был портрет безбородого женоподобного Христа в анфас на чёрном фоне эпохи Ренессанса (или, что более вероятно, с закосом под него), в широкой, чёрной с золотым раме. Смазанная, дымчатая техника, мягкие тени, всё лицо как бы в расфокусе, голова почти сливается с шеей. Контрастом этому на первый план выходит хорошо прорисованная рука в иконописном жесте и вторая, со стеклянной, то ли хрустальной сферой, примитивной, плоской и матовой, как желе. В живописи Илья разбирался примерно так же, как в архитектуре, однако что-то подсказывало, что мастера Возрождения ушли немного дальше. — Мазня, — заключил он безапелляционно. — Мог бы получше намалевать. — Может, скажешь это да Винчи? — рассмеялся Ковбой. Илья понятия не имел, где тот откопал картину, был то подлинник или фальшивка, но именно благодаря ней он и вышел на след. Очень скоро разузнал, кто такой этот Шенди — как исчез много лет назад и вот, записанный в покойники, всплыл таинственным образом в галереях Рима. Да ещё и навёл вокруг себя шумиху с возникшим так же внезапно, как чёрт из табакерки, полотном да Винчи, которое собирался выставить на торги и впарить за какие-то баснословные деньги. За последний год с лишним мистера Шенди в Трастевере знал каждый облезлый кот, хозяин семейной траттории или водитель трамвая. Здесь, на западном берегу Тибра, в каменных руслах средневековых улочек можно было снять бюджетное жильё с пешей доступностью до церкви Святой Цецилии — изящной снаружи и умопомрачительно богатой золотом и мозаикой внутри, — джелатерии (по-русски кафе-мороженое), винного магазина, мастерской или лавки изделий ручной работы. Завтракал господин Шенди в остерии для своих с простой и вкусной домашней кухней, ужинал, разумеется, в ресторанах классом повыше с каким-нибудь видом на Колизей и в компании таких же ценителей искусства, художников и меценатов. До ужина можно было заглянуть в бар, где подавали аперитив — вино с лёгкой закуской. Вечером Трастевере становился особенно заманчив для прогулок. Густое плетение плюща и винограда на фасадах, игрушечные «Фиаты», ветшающие старинные ставни, двери, гостеприимные узенькие парадные, витые перила балконов и лестниц, уличные музыканты на площадях Сан-Калисто и Санта-Мария-ин-Трастевере, колокольный звон, льющийся вот уже почти пять веков со времён основания здесь первой церкви. В шепчущих стенах базилики нашли приют работы почтенных мастеров: Гвидо Рени, Доменикино, Пьетро Каваллини. Конечно, кто-то заезжал сюда вовсе не за духовной пищей. В «Ругантино» угощали вполне земной — пицца, паста, ризотто, римские артишоки в белом вине с лимоном. Там же собирался весь цвет римской богемы, а временами вышедшее из берегов веселье становилось настоящим культурным явлением. Так, в 58-м восходящая звезда кино, турчанка Айше Нана, зажгла публику (а впоследствии прессу и всю добропорядочную общественность) первым в истории города сеансом стриптиза, за что схлопотала три месяца тюрьмы и увековечилась (уже в 60-м) в «Сладкой жизни» Феллини. Одним словом, мистер Шенди чувствовал себя здесь как рыба в воде. И хоть был он для всех уроженцем Великобритании, в его «Arrivederci!» с хулиганистым рычащим «р» или «Grazie! Il conto per favore!» звучал голос и дух истинного южанина. Уже к вечеру, всё такому же ветреному и снежному, Илья наобум заскочил в первую попавшуюся по пути будку, где в пухлом потрёпанном справочнике нашёл и обзвонил все отели с названием Regina. Синьора Максимова, его конспиративная супруга, въехавшая в небольшой пансион вперёд мужа, обнаружилась лишь в одном. Габи размениваться по мелочам не стала, огрызнулась, как только услышала его голос: — Где тебя носит?! — Прости, рейс задержали из-за снегопада. Спал в Шереметьево на чемоданах, только прилетел. — Не ври. Я в аэропорт звонила, последний рейс из Москвы был в двенадцать. — Нужно было встретиться по работе, — вздохнул Илья. — Срочно. — Я поняла уже, можешь не отчитываться. По молчаливой договорённости она не лезла в детали его текущей работы и всего, что касалось КГБ. После годичной разлуки Габи всё ещё была под крылом Уэверли, хоть фактически осталась не у дел после распада А.Н.К.Л. и переформирования их отдела в МИ-6. Это по её инициативе они вылетели в Рим вместе. Илья объяснял это обычным беспокойством за его душевное здоровье: слишком мало времени прошло между пленом Ковбоя и отъездом в Москву. Ни она, ни он не успели отойти от шока, и Габи понятия не имела, как он перенёс горе, чем жил всё это время (редкие письма и звонки мало что проясняли). Он не гордился тем, что приходится врать девушке, которая бросила всё ради него. Конечно, его подмывало рассказать ей всё про Ковбоя — она заслужила знать хотя бы то, что тот жив и здоров! Но Ковбой… он обещал себе не закладывать подлеца какое-то время, пока не осмотрится, не обмозгует всё как следует. А там, конечно, расскажет и, возможно, устроит им встречу — главное проследить, чтобы Габи не прикончила того на месте. Всё у них будет нормально. Надо только чуточку повременить. — Эй. Ну ладно тебе. Просто нужно было разбудить спящего агента, передать кое-какие указания по нашему заданию. Ты как? Сейчас возьму такси и сразу к тебе, только адрес скажи. Чиркнув висящей на проводе ручкой в уголке справочника, чтобы сунуть затем оторванный клочок в карман, Илья вдруг краем глаза заметил две мутных фигуры в окошке автомата — пузатого мужчину и женщину в каракулевой шубе и платке. Когда он выскочил как ошпаренный из будки, пара уже спряталась от снега в машине. Темнота не позволила разглядеть ни лиц, ни номеров.