Приглашение на свадьбу

Йоханнес слышит тягучий, громкий гул в своей собственной голове, и в висках начинает стучать всё сильнее, а сердце грозится выпрыгнуть из широкой груди, проткнув кожу, наружу, и упасть на снег, расплескивая повсюду кровавые следы. Сил на последних километрах «королевской» дистанции не осталось вовсе — всё, что было — всё там, на этих искуственных снежных выбоинах. Кто вообще придумал проводить чемпионат мира здесь, в Оберстдорфе, когда дневная температура могла достигнать пятнадцати градусов тепла и во время прохождения дистанции хотелось лишь одного — пить. И еще как можно легче одеться. Но Клэбо понимал, что ему самому во всяком случае чуть легче. Легче, чем крупному Александру. При одном только взгляде на сосредоточенного русского соперника у Йоханнеса по спине бегут табунами предательские мурашки. Внешне сдержанный и закрытый, не дающий излишних комментариев, Александр кажется ему едва ли не каменным, и Клэбо частенько задает себе вопрос — а человек ли он вообще? Саша (так зовут его сокращенно, в России, и Йоханнесу довольно тяжело произносить эту вариацию имени) так редко улыбается. Но когда это случается, то у него абсолютно меняется внешность. Преображается. И становится понятно, что он, в сущности, еще очень и очень молод, и впереди столько всего, нехилая часть большой спортивной карьеры, но он ведь чертов максималист, не привык уступать, и хочет брать от жизни сразу и всё, участвовать во всех возможных стартах, ни на йоту не экономя силы. Он так недоволен после двухгодичного урожая серебра настолько, что любая медаль, кроме золотой, кажется ему едва ли не абсолютным провалом и безнадежным несмываемым позором. Йоханнес знает, что это не так, но Большунова убедить сложно. Зато когда Большунов наконец-то улыбается, в норвежском сердце что-то трепещет, превращаясь в горячую лаву, которая в буквальном смысле способна смыть всё на своем непростом пути… Жаль, что он не знает английского языка. Йоханнес не понимает русских слов, они кажутся ему колючими, а сама кириллица и вовсе вгоняет в невозможную тоску. А Саша, видимо, считает, что может объясняться и без языка. Во всяком случае, непониманий между ними еще не случалось, но и тем для общения тоже ничтожно мало. Клэбо очень скучает по их шуточным спуртам. Спуртам, в которых Саша конечно всегда проигрывал. Проигрывал, но весь светился от счастья. Йоханнес не подозревает, но Саша по этому поводу тоже мается в тоске. Не всегда у него получается уснуть, перед глазами то и дело встают голубые, чистые глаза. Александр прежде не знал, что глаза подобного цвета вообще существуют, и когда Клэбо смотрит на него… Тогда уже у Большунова не хватает адекватных слов, чтобы описать всё то, что творится у него на душе. Яркая реклама издевательски мельтешит перед глазами, сливаясь в одно большое пятно, и горячие слезы непрошено текут по лицу, обжигая кожу, кажется, до ожогов. Но ожог сейчас разве что в душе. Большунов не видит совершенно ничего, и даже не замечает, не слышит не таких уж и тихих шагов позади себя, а еще — в мозгу промелькает мысль — он бесконечно рад хотя бы тому, что здесь нет болельщиков. Ни единого. В этот короткий момент вирус, поразивший весь мир, ему даже на руку. Стадион бы сейчас кричал. Орал, захлебываясь. И пусть Саша совершенно не знает иностранных языков — он уверен, что здесь стояли бы и свои, русские, которые срывали бы за него горло. А так — лишь звенящая тишина… И рука на плече. Чужая. Теплая. И Большунову не нужно оборачиваться, чтобы понять, кому она принадлежит. Рука и победа. «Как же он мог? Я выходил в финишный коридор первым, черт побери. Первым! Это моя гонка, это…» — со злостью думает Александр, роняя слезы. Еще никогда он не показывал себя настолько слабым. Даже тогда, когда он вдрызг проиграл «Скитур» из-за плохих лыж, которые не ехали (проще было бы бежать бегом, быстрее бы получилось), он не чувствовал себя таким убитым. Он даже устроил шоу, разорвав свой биб… Всегда сдержанный. Сейчас что-то внутри него разрушилось. Для Йоханнеса происходящее являлось гоночным инцидентом. Он не специально. Он не мог поступить так специально, он всего лишь… Всего лишь не хотел уступать. И знал, что на финише он сильнее Большунова. И уж конечно сильнее Иверсена, который в последнее время вызывал одно лишь только раздражение. Клэбо держал в руках хрупкий шанс доказать, что он тоже чего-то стоит. Что он не просто самый талантливый спринтер в мире и обладатель самого шикарного финиша. Он увидел его. Сашу. Мощные плечи дрожали, и таким Йоханнес Большунова еще никогда не видел. Таким потерянным. Одна за другой, горячие капли падали на снег, и лидер кубка мира выглядел перед ними совершенно бессильным, словно все эмоции вырвались наружу, соленой жидкостью… Есть стереотип, что мужчине плакать — стыдно. Особенно такому, как Саша. Сильному. Смелому. Человеку, который вырос в маленькой деревне Брянской области, с детства закаленному отцом, который умудрялся создавать для сына лыжную трассу даже посреди лета… Но Йоханнес так не считал. Не считал, что плакать — стыдно. — Ты — мой лучший соперник, — прошептал он, не будучи уверенным в том, что Большунов вообще слышит, захваченный своими эмоциями, но Клэбо не мог пройти мимо, не мог не позволить себе провести пальцами по широкой спине… Клэбо знал, что выиграл. Знал, что этот день его. И что медаль, золотую медаль, вот-вот повесят на его шею. И уж конечно понимал, как сильно раздосадован Саша… Он чувствовал, что Саше несладко. Однако, зная взрывной характер Большунова, он полагал, что тот отойдет. Что ему нужно время, и им пока еще владеют эмоции, но когда он будет с холодной головой, то всё поймет. И всё встанет на свои места. Но Йоханнес в тот момент никак не мог предположить, что лишится. Лишится победы. Он слышал разговоры. Русские. Такие шумные и непонятные, они смешивались с другими, более понятными — норвежскими, английскими и шведскими… У Клэбо кружится голова, а Большунов по-прежнему не в состоянии успокоиться, одевается, и натягивает маску почти до самых-самых глаз — тот случай, когда этот теперь уже ставший надолго неизменным аксессуар так необходим. Его потряхивает. Чувство несправедливости вкупе с максимализмом и экспрессией — очень сильная вещь, и эта смесь накрывает с головой. Он сам не слышит себя, когда дает короткое интервью и в сердцах бросает «На награждении не пойду…». Конечно, он пойдет. Заставят. Это обязанность. Йоханнесу поначалу радостно. Он, может быть, всю жизнь только и делал, что шел к этому самому моменту, к самой главной гонке жизни (или одной из), пробираясь сквозь весьма неудачные марафоны, когда его просто-напросто вырубало и сил не хватало ни на что. «Талант, мощь, сила, но не дистанщионщик…», «Классный лыжник, легенда, но немного не хватает», «Очень крут, но до Петтера Нортуга далеко!». Особенно нервировали сравнения с Петтером, ведь совершенно ясно, что это два разных поколения, два разных подхода. И судьбы у них тоже совершенно разные. Всегда взбалмошный и провоцирующий Нортуг против спокойного Клэбо. Никакой схожести. Разве что талант. Хотя, разумеется, Йоханнес очень уважал старшего товарища и многое от него подчерпнул, но сравнения с ним не хотел. Он всегда хотел быть собой и строить свою судьбу самостоятельно. И вот, такой шансище, который быть может и не выпадет больше, кто знает? После пересечения финишной ленты он чувствует себя чемпионом и говорит журналистам о том, что ощущения — вот они, витают и искрятся в воздухе — совершенно невероятные. А потом наступает непонятный провал. Федерация усматривает в его действиях злой умысел. Хотя Клэбо знает сам себя — он ни за что не помешал бы специально. Только не Саше. Возможно, он перегнул палку?.. Эмиль Иверсен улыбается во весь рот. У Большунова стучат в висках уже теперь не молоточки, а самые настоящие барабаны, громко и хаотично, грозясь свести с ума. И это…победитель? Хочется громко выкрикнуть «Не смешите!». Но решение Федерации не изменить. Впрочем то, что они выступили против самого Йоханнеса Клэбо о чем-то говорит. Впечатления от гонки смазаны. Саша любит и хочет решать, распределять медали, будучи на дистанции, чувствовать вкус победы и горечь поражения, но честного. Не так. Без затягиваний, без протестов, без наказаний и без криков российских журналистов. Слезы всё еще стоят в глазах, будто не желают высыхать и вовсе. Он знал, что это должен был быть его финиш. Его и норвежца. Но не Иверсена. Другого. Честный финиш, пусть он был бы проигранный, но не так… Он злится. Злится на Йоханнеса, и немного на себя, а еще — как это ни глупо — на сломанную палку. А Йоханнес уходит. Человек с камерой следует за ним, фиксируя каждый шаг и буквально преследуя, еще никогда интерес к его личности не был настолько зашкаливающим и даже нервным. Взрывным. И должно быть прямо сейчас у экранов весь мир… Открытка с изображением голубей и цветочков выглядит как издевательство. «Alexander & Anna» — гласит золотистая надпись. Клэбо вертит её в руках, и позволяет воспоминанию унести его в тот день, когда он получил её. Уже здесь. В Оберстдорфе. Самый первый день, день приезда, когда впереди маячили надежды, планы и цели. Тем более что и Йоханнес, и Саша уже успели познать вкус больших побед. Пускай Большунов пока еще в меньшей степени, но Йоханнес знал — это временно. Большунова немного пугала погода. И возможная подготовка лыж. Хоть сервис-бригада уверяла, что все теперь уж точно будет в полнейшем порядке. Приглашения он и Анна напечатали пару месяцев назад, когда определились с датой и подали заявление. И Саша знал, что так правильно. Голубые незнакомые глаза — неправильно, а Аня — правильно. Да и рядом с ней и в самом деле ощущалось невероятное спокойствие, она умела гасить его эмоции на корню, а норвежец — лишь разжигать. Спину Клэбо он узнал сразу — какая удача! Йоханнес бежал в спортивной форме и кедах без вездесущего Эмиля. Ну, а догнать его оказалось просто — это ж тебе не дистанция, а обыкновенная пробежка. Не самая быстрая. — Это тебе, — послышался голос Александра. Йоханнес повернул голову, не думая останавливаться, так, что Саше тоже пришлось бежать рядом, удерживая темп. — А? — произнес норвежец вопросительно. И уставился на него своими невозможными голубыми глазами. Опять. — Моя свадьба. Свадьба… Э… Веддинг! — Саша замахал руками. Йоханнес остановился, и Александр едва ли не врезался в него, вовремя «нажимая» на «тормоз». Засмеялся. — Wedding? — переспросил он. — Да… Yes, yes! With Anya! — сообщил с гордостью Большунов, употребляя в данном случае совершенно неуместное «with» в адрес женщины, на которой собирается жениться. Он вручил ему открытку. Йоханнес взял ее, открыл, и прочел содержимое, приглашение составляли на двух языках. — Если я смогу. Коронавирус, — покачал головой Йоханнес, выражаясь конечно по-английски, но максимально кратко. Так Саша понимал. — Я был бы рад… — произнес Большунов, как-то странно замиксовав английское слово «happy», но Йоханнес кивнул. Вокруг никого. И зеленые глаза так пронзительно смотрят, что у Йоханнеса под ногами раскачивается земля. У Большунова жесткие и колючие губы. Поцелуй такой короткий, что кажется, что его вовсе и не случалось, и что это — одна маленькая галлюцинация, но и без того румяные щеки печет до невозможности, а на губах совершенно точно остаётся запах и вкус. Чужой. Йоханнес трогает свое лицо и касается пальцами рта. Оборачивается, но Большунова уже нет. Вернее, его нет рядом. Он убегает. «Я приеду» — всего два слова, должно быть пропущенные через интернет-переводчик, и Саша чувствует, как сердце внутри трепещет и как сознание затопляет невозможно приятное, сладкое, тягучее чувство, до неприличности «ванильное» для такого сурового парня. Он знает, что Йоханнес обязательно приедет, и гори все синим пламенем, в том числе этот проклятый вирус, поразивший весь мир, его не остановит. Точно. Да, он все еще злится из-за проклятого марафона. Но это пройдет. Обязательно. 11.03.2021