Чайки

Говорят, что чайки - это души погибших моряков, поэтому их крики так жалобны. Они летают над бескрайними океанскими просторами и своим плачем взывают к живым, чтобы те помнили об ушедших от них. «Жизнь утратила смысл».       Эта мысль не покидала с утра и до ночи, приходила в темноте бессонницы, когда ворочаешься в кровати, ставшей вдруг очень неудобной. Она плещется о берег волнами, играет галькой вместе с серовато-синим прибоем. Клочьями пены высыхает на берегу. Она плывет тучами по небу, где порой пронзительно кричат белые птицы. Чайки. Олаф приходит на набережную каждый день. Даже когда небо над Хексбергом затянуто свинцовыми тучами, и моросит затянувшийся, как его печаль, дождь. Он и тогда стоит у парапета, кроша хлеб для птиц. «Ротгер… ты тоже здесь?» Птицы выхватывают друг у друга куски хлеба, шумят, парят, порой ловя подношение на лету. Олаф всматривается в них, словно желая отличить одну. Ту самую, которой стала душа Вальдеса. Но все птицы одинаковы – крикливы и суетливы. Им нет дела до переживаний этого немолодого человека со шрамом на лице. Шрамом, до которого дотрагивались невесомо пальцы, что умели и держат оружие и бережно ласкать. Олаф проходит вдоль набережной, вглядываясь в свинцовые волны неласкового северного моря. Губы порой изгибаются в горькой улыбке, больше похожей на гримасу боли. А глаза остаются сухими – слез нет. И не будет. Все они отданы морю – на соль. Пускай будет больше воды, больше соленых брызг. «Чайки, чайки, где ваш дом? На земле, на волне или в синей вышине?»       Свой дом Олаф вспоминает редко. Лишь изредка во сне видит башенки Эйнрехта, шпилями втыкающиеся в небо – такое же серое, как над Хексбергом. Да порой – нарядные гирлянды в домах на Зимний Излом. Теперь его домом стал Хексберг. И набережная, где он кормит чаек. Память больно врезается, не дает дышать, встает комом в горле. Жалобные крики птиц будоражат душу. А плеск волн вечен, как зов кэцхен. Может, это они плачут по своему любимцу? Неужели «девочки» не смогли спасти того, кто приносил им жемчуга? Нет, скорее всего они забрали его к себе. Теперь он стал таким же как они? И пляшет в волнах, хохоча так же заразительно, как при жизни. Его танец легок и быстр, движения плавные и мягкие. Но когда Олаф приходит на свое место, на набережную, к высокому парапету, о который бьются волны, то Вальдес слетает к нему белокрылой птицей. Выхватывает крошки хлеба, вьется, пляшет в воздухе вместе с остальными птицами. «В чайках – души погибших моряков». Кальдмеер почти не вспоминает о других погибших моряках – с «Ноордкрооне». Место в его душе, в его памяти занято одним - единственными человеком. Тем, кто должен был стать врагом, а стал другом – на всю жизнь. Свою, такую недолгую жизнь.       Каждый день жители Хексберга видят пожилого человека на набережной, на своем привычном месте. И слышат крики чаек. Время идет. Года за годом. И один раз чайка – особо смелая, села прямо на плечо к Олафу. Тогда искренняя улыбка озарила лицо моряка. - Ты вернулся, - прошептал он, не скрывая слез – горя и радости одновременно, - ты все-таки нашел меня. Ну, здравствуй... Бешеный. В ту ночь Олаф Кальдмеер тихо умер во сне. Нет, не умер – ушел туда, где ждал его тот, кто был дороже всех на свете. А на столе остался листок, исписанный ровным аккуратным почерком: В чайках души моряков! Кружат чайки над заливом, Бьют наотмашь их дожди. Их изломанные крылья- Междометия души. Крики их полны печали, Увлажняются глаза. Оттолкнешься от причала, И забудешь, что сказать. Не ищи дорогу к чайкам, Крошки хлеба не бросай. Подожди еще прощаться, Подожди, не улетай. Ты же знаешь, в чайках души В море павших моряков. Ты рассказы их не слушай, Не ищи себе оков. Будет время, ты умчишься За собой зовет закат. А пока не плачь о птицах, Жизнь как память, коротка!