моё милое проклятие

Причина, по которой на рукописи на месте преступления оказалась вода, причина, по которой преступник поспешил заменить последнюю страницу на копию, если обдумать всё внимательно, истина лишь одна — СЛЁЗЫ. Он и вправду плачет, бездумно позволяя солёным каплям разъедать бумагу и оставлять на ней расплывчатые кляксы. Изо всех сил старается успокоить дрожащие, как у эпилептика руки, не в силах сдержаться, глядя на умиротворённое лицо, на хрупкую шею, которую он крепко сжимает своими пальцами. И возможно, впервые неподдельно, ничуть не притворяясь. Улыбка Ёкомидзо всегда восхищала, завораживала своей теплотой и искренностью, заставляла невольно засматриваться на прищуренные и легко смеющиеся уголки глаз. Но не в этот раз — она лишь царапает и больно скребёт, разрывая его изнутри. Всё тело дрожит и покрывается рябью мурашек, когда тот почти с нежностью невесомо касается его рук своими посиневшими пальцами, всё же немного царапнув кожу в попытке убрать душащие его пальцы со своей шеи. И хоть он хрипит и кашляет, с трудом выдавливая осипший голос, но всё равно выдыхает: — С...спасибо, Муси-кун, за то, что принял мою просьбу. Всё же, ты мой единственный... Кусок фразы так и застревает в горле вместе с застывшей на лице полуулыбкой, так и не давая понять, кем же именно он считал своего убийцу, а взгляд остекленевших глаз пронизывает насквозь, глядя непривычно холодно, по-чужому. МЁРТВО. Муситаро мелко дрожит, давится слезами и мечтает, чтобы они попали ему не в то горло, разглядывая свои ладони и покрасневшие от натуги пальцы. Те смотрят на него в ответ осуждающе, прожигая взглядом своих несуществующих глаз, будто не понимая, почему в смерти друга он винит их, а не САМОГО СЕБЯ ВЕДЬ ОН И ТОЛЬКО ОН ОДИН ВИНОВЕН В ЕГО СМЕРТИ ОН САМ УБИЛ ЕГО И теперь каждый раз, оказываясь в запертой комнате, он чувствует на себе его тёплый холодный взгляд, а оборачиваясь — видит лишь чёрную пелену, скрывающую пустые глазницы и улыбку, наигранно-натянутую, слишком острую, топорную. Ёкомидзо никогда так не улыбался. Голос ломано спрашивает его: "Ты в порядке?", хотя прекрасно знает ответ, и смотрит выжидающе. А УБИЙЦА лишь хватается за голову и кричит что-то невнятное, зажмуриваясь и словно веря, что это явление исчезнет. Однако его чёрный, пропитанный насквозь чернилами и тушью образ исчезает лишь тогда, когда УБИЙЦА не выдерживает и бросается на улицу за глотком свежего воздуха. Тварь всё так же стоит позади, наблюдая безразлично из-под кудрявой чёлки, с застывшей на лице коробой, ненастоящей, пустой улыбкой, больше походящей на хищный звериный оскал. И отчего-то кажется, что в его фальшивой улыбке есть капля сострадания. — Ты в порядке, Муси-кун? — снова участливо интересуется проклятие, будто и само не знает, что невозможно быть в порядке, зная, что самый дорогой человек гниёт в гробу. НЕТ. — и это "нет" колет и разрезает его, протяжным резким эхом раздаваясь в воспалённом сознании. Нет, он ничуть не в порядке. Оно тянет к нему свои руки, и от них немного веет засохшими чернилами, незнакомым весенним теплом, чем-то тошнотворно-сладким, и останавливается, легко махнув пальцами у самого уха. Боясь обернуться, чтобы вновь не столкнуться с немигающим взглядом из-под пустых век, он замирает, всё же чувствуя его на затылке. И вместе с этим несмелые ледяные прикосновения на своей шее, всё сильнее перекрывающие дыхание. — Ты не виноват, — шепчет оно, отпуская шею и тихо поглаживая его по щекам, смахивая невольно выступившие слёзы. Мелкие кудри приятно щекочут ключицы, и Муситаро замирает в ожидании чего-то ужасного, напрягая мышцы до предела. Ведь ему на секунду показалось, что Ёкомидзо именно такой, каким был — без липкой чернильной завесы, ледяных пальцев и выцветшего безразличного голоса. И он тянется за ним, прижимая к себе, надеясь ощутить ещё раз его эфемерное тепло. — Ты не виноват, — повторяет проклятие ещё тише, тяжело дыша у самого уха, словно пытаясь вбить это ему глубоко в голову. — Не виноват. Я сам попросил тебя. Он содрогается, прикусывая губу, на глазах снова выступают слёзы — и они как никогда искренние. — Я... Ёкомидзо, прости, мне так жаль... — бормочет он, роняя голову ему на плечо. Проклятие усмехается, стараясь вложить в своё существование столько тепла, сколько возможно, чтобы не казаться пустым, как окружающий их воздух, заполняя им всё своё полое бездушное тело. — Моё милое проклятие.