Душа в осколки

      Ши Цинсюань легко сходится с людьми, завоевывая сердца каждого встречающегося на его жизненном пути человека солнечной улыбкой. Нового знакомого он приветствует радостно и тепло, словно старого друга, искренне веря: любой появляется в его судьбе не случайно, каждый человек приносит с собой что-то ценное. Даже случайный прохожий может обронить ценную фразу, которая сыграет в дальнейшей судьбе, возможно, не последнюю роль.       Ши Цинсюань любил сравнивать особенных, одаренных внутренней красотой людей с драгоценными камнями. Вот, например, Се Лянь. Он подобен таинственному пириту, за кажущейся простотой которого скрывается невиданная сила, пробуждающаяся в момент крайней нужды. Повелитель Ветров крайне дорожит их дружеской связью и всячески помогает, повышая ее ценность.       Сеть таких связей Ши Цинсюаня подобна богатой сокровищнице. Но есть в ней двое особо ценных сердцу Повелителя Ветров божеств, завораживающих и вдохновляющих. Первый — это, конечно, Ши Уду, а второй — его лучший друг Мин И. Ши Уду порою излишне резок и суров, но в каждом его действии — искренняя, неподдельная любовь, благодаря которой за спиной словно расправляются крылья от понимания: его оберегают от дурного влияния и бед. С ним совершенно не нужен защитный яшмовый талисман.       Мин-сюн странный, загадочный, манящий, словно черный обсидиан — застывшая лава, вырвавшая из самого сердца Земли. Он всегда внимательно прислушивается к безостановочной речи, порою сбивчивой и нелепой, и способен направить мысли в нужное русло, хотя при этом иногда едва не опаляет вспышками раздражения. Только для Повелителя Ветров это не имеет значения. Когда его лучший друг рядом, теплый смех столетиями отражается отголосками в вольном и великодушном ветре, гуляющим в мире смертных.       Стоит ли говорить, яшма и обсидиан — самые любимые камни Ши Цинсюаня. Обоими божествами, с которыми у Повелителя Ветров ассоциируются эти камни, он восхищается. Кроме того, достижениями обоих всеми любимый бог гордится даже больше, чем своими собственными.       И никому не дано знать заранее, суждено ли даже таким крепким связям сохраниться. Прошлое всплыло внезапно. Ши Цинсюань слишком хорошо и безмятежно жил, не зная о тяжком преступлении, что совершил Ши Уду, чтобы спасти его, наивного и глупого. Он верил в прекрасно поставленный им спектакль, но стоило только заглянуть во мрак, за кулисы, чтобы враз перечеркнуть все пережитое.       В темноте не видно правды, лишь ее очертания, там мысли мечутся в агонии и можно сойти с ума. Сокрытая ложь отравляет медленно, разрушая теплую братскую связь, чтобы в момент истины окончательно подорвать доверие. Но винить в этом кого-либо, кроме самого себя бывший Повелитель Ветров не может: он не должен был стать богом, не должен был даже дожить до возраста, когда можно испить вино.       Ши Цинсюаня охватывает ужас, презрение к себе при мысли о том, как, будучи человеком пусть даже косвенно причастным к чьему-то горю, раньше он заливался колокольчиком. Бывший бог, что теперь смертный, никому не пожелал бы такой участи, лучше бы испил свою чашу до дна, но, увы! прошлое не изменить, он задолжал погибшим целую жизнь, долгую и счастливую. Теперь Ши Цинсюань желает лишь затеряться в бесконечных земных просторах.       Хотя в его жизни полно лжи, все же это не конец света. Ведь у него всегда будет ценный, надежный друг Мин И, с которым не страшно пойти ни через огонь, ни через воду. И когда срываются маски, душу окутывает ледяной ужас — в глазах того, кто казался родным, кипит глухая ненависть.       Если близкие люди — цвет целого мира, то для Ши Цинсюаня он безвозвратно померк и поблек, — вместе со открывшейся правдой о том, как именно ему удалось вознестись, вместе с потухшим яростным огнем в глазах убитого брата.       — Тебе есть, что сказать? — голос Мин-сюна, выносящего последний приговор, сухой и четкий.       Ши Цинсюань смотрит в его ожесточенные глаза и понимает: настало время платить по долгам.       Любого можно сломить: и бога, и тем более смертного. Брат убит, руки не друга, а палача — в крови, самые сильные привязанности мертвы, и сокровищница обращается лишь угольной шахтой, душной и беспросветной, как темница. В его жизни была только ложь. Поток слез жжет покрасневшую кожу, сердце терзает такая дикая боль потери, что даже слезы не приносят облегчение — лишь бессилие, величайшее отчаяние и пустоту.       — Я хочу умереть.       — Мечтай.       Но каждый человек, встреченный на жизненном пути, ценен. По крайней мере потому, что открывает глаза на пусть и жестокую, но все же правду… Подобно величайшему дару, эта мысль вселяет мрачную решимость поставить точку в получившийся горькой истории. Какие бы цели не преследовал Хэ Сюань, Ши Цинсюань уже вряд ли удастся обойти мир, как просто вольный бродяга.       От пережитого шока голос Ши Цинсюаня бесцветный, сломленный:       — Отпусти…       В душе стихает боль: он все равно не может изменить прошлого, как бы ни желал. И будущего у него фактически нет — каждый шаг вперед лишь приближал его к пропасти. Так стоило ли Ши Уду идти на преступление, ломая чужие жизни, чтобы только лишь продлить жизнь ему?       Стоило ли оно того?       Чем не прекрасная вышла украденная у другого жизнь, пускай теперь ужасающая своим великолепием? Ведь трагические начало и конец меркнут потому, что со стороны Ши Цинсюаня каждая улыбка была наполнена неподдельным, искренним счастьем, всепоглощающей легкостью и радостью дружбы, верой в человеческую любовь и привязанность. Кроме того, зная о том, как мимолетно счастье, он никогда не был скуп, щедро одаривая своих многочисленных друзей вниманием и подарками. И хотя эти люди покидают его в самый темный период жизни, вспоминания все равно остаются щемящими и терпко-сладкими. О чем тут сожалеть?       Говорят, перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. Перед внутренним вздором вспыхивают картины его вознесения. Он видит, словно наяву: ветер осенний в лесах подымается и шумно по чаще идет, мертвые листья с деревьев срывает и весело в бешеной пляске несет, а потом затихает, как не бывало его.       Жизнь и смерть — лишь две стороны одной монеты. Они служат нетленному и неизменному — вечной красе бытия. Пусть погибнет все мертвое, слабое, пусть возвратиться во прах. Зимние вьюги же похоронят все мертвое к приходу весны. Жизнь зарождается во мраке таинственном, радость и гибель ее служат нетленному и неизменному — вечной красе бытия.       Ему не нужно красивой смерти. Достаточно уже того, что жизнь была прекрасна.       — Мин… — с трудом заговорив, он осекся, но собрался с силами и продолжил, — если в тебе есть хоть капля жалости… оставь меня здесь.       — Что?       — Прости и… отпусти…       В стальных глазах промелькнуло что-то мягкое, прежде чем в следующий миг смениться ожесточенностью:       — Еще чего…