The Chronicles of My Life

Ноябрь 1988. Пожалуй, в третьем классе Дин впервые заметил что с ним что-то не так. Это было в Северной Дакоте (Дин только-только начал отслеживать их перемещения по стране на карте), где он все же пошел в школу. Дин не любил ходить в школу по нескольким причинам: во-первых, оставлять Сэмми одного на такой долгий срок страшно, во-вторых, после всех странствий и прочего, он довольно сильно отставал от программы обучения. Особенно тяжело было с чтением и математикой. Приходить в каждую новую школу и видеть, как другие дети могут и делают все это без каких-либо затруднений, а затем смеются над ним, неумехой, было унизительно и обидно. Однажды по этому учительница даже вызвала папу в школу. Тогда он вернулся уставшим и злым, хотя это уж точно не было для них чем то новым. Наливая себе стакан виски он рявкнул на Дина «какого черта он такой тупой и даже не может всего навсего не привлекать к ним внимание». Больше они к этой теме не возвращались. Вскоре, пятилетний Сэм уже читал лучше, проворнее него. Это тоже было обидно и казалось вопиющей несправедливостью. За это Сэма хотелось хорошенько стукнуть по голове. Но в тоже время Дин был очень горд за своего младшего братца. Так что он даже улыбался и хвалил его. От его слов Сэм расцветал как цветок на солнце (не то чтобы он сам видел такие цветы, но это сказали по телевизору), и Дин понимал что, да, оно того стоит, и неважно что у него проблемы, он и сам то неважен, главное что у Сэмми все хорошо. Так вот, тем холодным ноябрем, в очередной неприветливой школе, он встретил Рика. Рик был милым и он не смеялся над Дином. А на перемене вообще предложил помочь ему в математике, Дину было очень неловко, но он согласился. Все следующие две недели в школе они проводили вместе. У него наконец был друг. Настоящий друг. Он и не представлял как это классно. Дин рассказывал ему истории прочитанные в комиксах, которых, на самом деле, он повидал самую малость, но фантазия отлично ему помогала, один раз Рик сказал что тоже читал этот комикс и что там все закончилось иначе, затем рассмеялся и добавил что версия Дина ему нравится намного больше. Это едва ли не самой приятной вещью что с ним случалось. Рассказывал про своего младшего брата и как забавно он морщит нос когда его что-нибудь не устраивает. Рассказывал как сильно ему нравятся машины, особенно классические. Рику они тоже нравились. И однажды, в перерыве между занятиями, пока они сидели на заднем дворе, Дин клюнул Рика в щеку — поцеловал. Вообще-то он хотел в губы, но Рик внезапно повернулся обратно к книге. Того что было дальше он не ожидал даже в кошмаре. Сначала Рик уставился на него округлившимися глазами, затем на лице у него появилось отвращение смешанное с разочарованием, он толкнул Дина в плечо, взлетел вверх по лестнице и назвал его мерзким педиком. Дин не пошел в школу на остальные занятия — прогулял. Хотя и уйти обратно «домой» не мог — слишком зареваное лицо, вообще как девченка. Ужас. Как он мог все так испортить?! Ужас. Почему он такой неправильный?! Ужас. Той ночью вернулся папа и они уехали из города. Впервые Дин был рад этому. *** Сентябрь 1991. В двенадцать он целует девочку, свою одноклассницу. Она обслюнявила ему весь рот, чуть не выдернула клок волос: не то от страсти, не то от страха что он вот-вот даст деру, на языке остался отвратный вкус какой-то ядовито-вишневой конфеты. И это было совершенно никак. Через три недели он целует мальчика. Они не одноклассники, но вместе ходят на футбол. Мальчик целует его в ответ. Вероятно, это не то что называется настоящим поцелуем — они оба очень нерешительны и смущенны — но даже так, это захватывающе и волнительно, внутри у Дина что-то восторженно трепещет. *** Декабрь 1991. Они находятся в довольно холодной части страны, папа сказал что вернется через неделю, максимум — десять дней, а его нет уже почти месяц. У них почти не осталось денег, последние — что должны были уйти на еду — он отдал сегодня утром менеджеру мотеля. Сейчас никак нельзя оставаться без крыши над головой. Из магазина в трех кварталах от них ему удается увести булочку для бургеров и йогурт, значит, у Сэмми будет ужин. Сам он старается не думать о том что такое хотеть есть. На следующий день его едва не поймали на краже с поличным — ели убежал, ноги чертовски ослабли. Шагая по мерзлой земле, направляясь обратно в мотель прямиком к голодному брату, и имея при себе только крабовые палочки, его озаряет решением. Нередко случалось такое что, пока он пересекал какую-нибудь злачную заправку неподалеку от мотелей, его, ну, не то чтобы за девчонку принимали. Но отпускали весьма неприличные комментарии, свистели, и несколько раз даже предлагали «нечто» за деньги. Вот что может сделать симпатичная мордашка. Он варит остатки лапши, — их так мало что даже Сэм не наестся — режет туда эти злосчастные палочки и бесконца прокручивает в голове этот последний вариант. Он не знает как решится на такое, но завтра заканчивается их оплата за мотель, папы так и нет, а его брат хочет есть. После ужина (Сэму он по прежнему врет о том что поел еще по дороге) он дожидается когда Сэм засыпает и идет в ванную. Там он стоит перед зеркалом и долго на себя смотрит. На самом деле его действительно можно принять за девочку, в такой ситуации это, наверное, хорошо. Он умывается холодной водой пытаясь придать себе смелости, аккуратно запирая за собой дверь он думает что будь у них сейчас алкоголь, ему бы не помешало выпить, даже несмотря на то что он еще ребенок. Интересно, после сегодняшнего его еще можно будет так называть или нет. Он оделся не по погоде легко, но это было сделано намеренно. Хорошо что идти недалеко. Он встает под одним из немногих тусклых потрескивающих уличных фонарей и ждет. Он тут словно на сцене. Жутко, мурашки хаотично бегают по спине, не ясно от холода ли, от страха ли. Он ходил с папой на охоту уже несколько раз, и там было очень страшно, но иначе. Дин предпочел бы охоту. Меньше чем через полчаса рядом останавливается потрепанного вида седан, водитель осведомляется чего это он тут совсем один стоит. И, это можно было бы принять за банальное беспокойство об одиноком ребенке ночью на улице, но интонация вопроса и выражение лица говорят сами за себя. Дин набирает воздуха в легкие и произносит с деланным равнодушием: — Если вам что-то от меня нужно, — пауза, она необходима, иначе его голос сорвется — тогда тридцать восемь долларов. — заканчивает он глядя мужчине строго в глаза. Это удается ему гораздо с большими усилиями чем он предполагал. Водитель подзывает его к себе. Изо всех сил борясь с желанием развернуться и умчаться как можно дальше, он подходит на ватных ногах и еще раз напоминает себе о том, что иначе завтра их выгонят, а Сэму надо поесть. Пока он давится членом, а из-под крепко зажмуренных век текут слезы, Дин думает только о том как же сильно он хочет чтобы этот кошмар прекратился. Даже пытается абстрагироваться (и откуда он только слово то такое знает), но выходит довольно паршиво. Когда это наконец заканчивается, ему в ладони втыкают несколько мятых купюр и звенящую мелочь, он едва ли не убегает. Пересчитывая деньги только за поворотом, он понимает что мужчина дал ему не тридцать восемь долларов, а все сорок. Рассеяно он отмечает что стоит просить деньги вперед, или хотя бы половину. Ведь несостыковка могла быть и в минус, верно? Или ему бы вообще не заплатили. Интересно, что бы он тогда делал, с болезненным злорадством думает Дин. *** Январь 1993. Они в Уотервилле штат Мэн. Он помогает папе на охоте и в расследовании дела о призраке убившем в городе уже четырех человек. И, несмотря на довольно неприятные обстоятельства, Дин рад проводить столько времени с отцом. Они подолгу тухнут в библиотеке, расспрашивают родственников, соседей и коллег погибших, папа показывает ему на собственном примере силу мухляжа (не в первый раз, на самом деле). В итоге единственным обобщающим фактором между жертвами, оказывается их радикальные взгляды касательно гомосексуалистов. Дин находит старую газету где сообщается о «несчастном случае» произошедшем с парнем-геем тринадцать лет назад. Они находят могилу, солят и сжигают кости. Папа говорит что нынче пидарасы совсем обнаглели. Дин молчит. С тех пор, каждый раз когда он целует кого-то кто ему понастоящему нравится (а не так, как на своей «работенке»), его жалит таким чувством вины, что ноги подкашиваются, а внутренности просятся наружу. *** Март 1993. Стоя под обжигающей водой в душе и едва ли не сдирая с себя кожу, Дин понимает что не хочет жить. Только не так, больше не так, он не выдерживает, он ломается. Этой ночью случилось то чего он уже давно боялся — «работенка» не ограничилась простым минетом (и когда это минет стал для не «простым»?). Он этого не хотел, он сопротивлялся и даже пытался убежать. Его мнение, конечно же, никого не волнует. Пока его буквально трахали на заднем сидении уродливого пикапа, он все время ревел и даже не заметил этого. После, когда его выпихнули на жесткий асфальт с голой задницей и бросили деньги в лицо, он решил что ненавидит свое тело. Так привлекающее всех к нему, и, которое он не в состоянии защитить. Но еще больше он, конечно же, ненавидит свою жизнь. Уже сидя за столом, - и с восхитительной искусностью игнорирую боль - он наблюдает за бурным рассказом Сэма о том, как ему было интересно на истории, и о том как же сильно он хочет изучать мифологию народов древней греции, Дин понимает что ради него будет стараться и стараться до последнего. Всегда. *** Июль 1995. Его очередная неудача оборачивается почти катастрофой. По крайней мере, так он думает по началу. Его таки поймали на воровстве. Хотя казалось бы, Дин, ты же уже почти профессиональный карманник, как же так? Правду говорят, сто раз повезет, а на сто первом нарвешься. Когда отец в телефоне говорит офицеру «пускай гниет в тюрьме», он все отлично слышит, и, с одной стороны Дин почти взбешен от отчаяния и негодования, а с другой гадкий голосок в голове насмешливо шепчет, а чего ж ты ожидал? Ты то, мелкий пидор. Он остается у Сони — странного, но внимательного мужчины. И там он впервые чувствует себя свободным. У него есть работа, но это ничто по сравнению с тем что он делает обычно. Он заботится только о себе и это так просто, что почти упоительно. Там он впервые вкушает мирную жизнь. Там он встречает Магнуса. И вот тогда он впервые осознает разрушительность бабочек в животе и понятия влюбиться по уши. Его ведет и клинит на Магнусе, он думает о нем почти все свое чертово время. А когда Дин, таки наплевав на протесты своего несчастного мозга, целует его за амбаром и Магнус отвечает с не меньшей пылкостью, от счастья становится действительно дурно. Он рассказывает Сони о том кто он. Мужчина реагирует удивительно спокойно. Почти никак, если можно так сказать. Говорит что сексуальная ориентация это не то что определяет человека. Дин впервые задумывается о том, что может быть он нормальный. Конечно, до тех пор пока не вспоминает то, что за деньги он творил в темных подворотнях. Именно поэтому он не хочет прикасаться к Магнусу, он не хочет марать его. Там он впервые отказывается от мирной жизни. Он уезжает с отцом. Потому что его место именно там, и он это знает. В гудящей черной Импале, с маленьким канючащим братцем, багажником полным оружия, и утомленным отцом (даже несмотря на то, что он знает что папа никогда не примет его так, как принял Сони). И потому что нельзя оставлять Сэмми одного. Потому что Сэмми и папа важнее него и его счастья. Всегда важнее. *** Январь 1996. Подарком на его семнадцатилетие приходится одиночная охота на призраков двух влюбленных друг в друга монахинь. Дин думает что однажды он станет чем-то подобным. Ему их жаль как никого до этого. Он справляется с заданием на отлично. *** Май 1997. Все карты упали на стол, только когда Дину было восемнадцать. Отец вернулся с охоты на неделю раньше чем планировал, и застукал его целующимся с Арчи, слава Богу только целующимся. Учитывая что отец отсутствовал большую долю времени в их жизни, отнюдь не удивительно что он заметил это только сейчас — когда это буквально сунули ему под нос. С постоянными переездами, охотой, хронической усталостью или похмельем, совсем не до того, чтобы что-то подозревать обращая внимание на то, что Дина абсолютно не интересуют девочки. От неподготовленности реакция отца стала только ярче. А Арчи ему нравился, нравился больше чем кто-либо когда-либо. Он был на год старше Дина, собирался поступать на архитектора, увлекался химией и астрономией, до страшного любил сладкое — особенно мармелад дико цепляющийся к зубам — и слушал «The Rolling Stones». Он носил прямоугольные очки в металлической оправе, которые интригующе прикрывали длинные ресницы и постоянно сползали по его длинному носу, а он так сексуально (на взгляд Дина) поправлял их. Из мотельной комнаты Арчи вышвырнули взашей. Больше Дин его не видел. Честно говоря, Дин удивлялся как вообще пережил тот день. Последний раз он видел отца таким разъяренным только когда… да вообще никогда! Пришедший со школы, в самый разгар скандала Сэм был несвойственно ему тих. Он, кажется, очень долго пытался уловить суть происходящего, и наконец понять, что такого ужасного мог сделать никогда не восстающий против правил Дин. А Дин очень не хотел чтобы Сэм становился свидетелем всего этого. Вот только отца, похоже, совсем не смущало присутствие еще одного члена семьи, так что он даже мог видеть как изменился в лице его братишка, когда до него все же дошло что стало причиной этого балагана. Ну все, вот и конец, подумал тогда Дин. — Ну да, папа, я гей, и что?! Думаешь я не пытался исправить себя?! Вот только это не работает! Тут ничего не работает! Вот такой вот я бракованный! И что теперь?! Пойти в ванне утопится?! — в конце голос у него надорвался. А от бурлящего в глазах отца разочарования и впрямь захотелось удавиться. И все же, вопреки его ожиданиям, папа не велел ему убираться прочь, да так, чтобы он больше его не видел, он вообще ничего не ответил. Вместо этого, оглушительно хлопнув дверью, он просто выскочил на улицу, ставя точку в этой «беседе». Наступившая тишина была оглушительнее всех предшествующих криков. Дин боялся даже смотреть в сторону Сэма. Ему так не хотелось видеть это опостылевшее разочарование и в его глазах тоже. Или отвращение, а может вообще и то и другое. Хоть это и заслуженно. Он подумывал, не взять ли ему все самое необходимое и не умчаться ли прочь, еще до того как это повелит сделать папа. У всех жизнь стала бы легче. — Эй, Дин, он вернется. Остынет немного и вернется. — Сэм положил руку ему на плечо и пытался заглянуть в глаза. Дин стоял на одеревеневших ногах и чувствовал себя слишком опустошенным. Неловко получится если он прям сейчас грохнется в обморок. Сэм, кажется, почти насильно усадил его на ближайшую кровать, и принес стакан воды со словами: — Успокойся Дин. — Ты… что ты… ? Ты не… ? — после всех криков голос был хриплым и непослушным, да и, не то чтобы он был в состоянии достойно подбирать слова. Подняв руки в успокаивающем жесте, Сэм как-то снисходительно усмехнулся: — Я тебя не осуждаю. Ты по прежнему мой брат. Для меня это совершенно не имеет значения — кто тебе нравится и с кем ты спишь. Да блин, это, черт возьми, вообще никого не должно касаться. — кажется, Сэма эта ситуация даже могла забавлять, ну, если бы он не видел что она сделала с его братом. — А папа просто придурок и не знает о чем говорит. — помедлив, но от того не менее убежденно добавил он. Дин подумал что Сэм, как всегда, слишком умен для своих четырнадцати лет. А сейчас он вообще казался старше и самого Дина, и даже отца. — Спасибо, Сэмми. — обронил Дин и залпом осушил стакан. *** С тех пор как правда выплыла наружу его отношения с отцом ощутимо похолодели, но не испортились окончательно как изначально полагал Дин. Их и без того скудные беседы теперь стали ограничиваться исключительно работой. Дин соврал бы если бы сказал что его это не огорчает, однако он рад и тому что имеет. А через несколько лет все даже почти возвращается на круги своя. Просто существует небольшое табу на личную жизнь Дина, но он не то чтобы горит желанием этим светить, так что все нормально. Да что там — отлично! А потом Сэмми уходит.