тяжесть любви?

Тик. Так. Тик. Так. Часы запомнили время, в которое я посмотрела на них, прося помощи. Деревянный резной стул, украшенный фамильными узорами, пригласил к себе. Точнее, учитывая нрав хозяина, заставил сесть. Он вошел следом за мной и облокотился на подоконник, покрытый пылью. Хозяин дома медленно вдохнул и обратился ко мне, которая вжалась в стул, как в единственную свою защиту: чтобы со спины была поддержка, хоть и впивавшаяся в лопатки. — Мне есть что сказать, знаешь… Хм… С чего бы начать? — мужчина посмотрел на стену, словно задумавшись. — Пожалуй, с главного. Я и так заставил тебя ждать этой неизбежной минуты. — Так ты любишь меня? Скажи, — я молчала, потупив взгляд. — Что такое? Ты же говорила эти слова так много раз, — выпрямившись, сказал он. — Ты любишь не меня. Ты любишь лишь образ в своей голове, — он усмехнулся собственным мыслям и посмотрел на меня. — Удивительно, знаешь. Я словно знаю все наперед, словно я вижу тебя насквозь. И я знаю, о чем ты думаешь. Ты, вероятно, любишь меня, и твое сердце томится в неведении. —он опасно приблизился, наклонившись к моему пылающему лицу. — Знаешь, а мне даже нравится это..— я уже чувствовала жар его полураскрытых губ на своих, — ..испытывать тебя. — он резко увернулся, ухмыльнувшись. Узел в животе неприятно завязался, поднимая вверх, к глазам, чувство соленой обиды. Я не могу так быстро его отпустить. — Пойми, я могу делать так вечно. По своей натуре ты не можешь противиться более властному человеку, тебе самой это нравится. Конечно, безусловно, твои мысли могут путаться среди оскорблений в мою сторону, но сердце не обманешь. Характер жертвы, если можно так выразиться, не может жить независимо. Такие люди, как ты, всегда найдут мучителя. — Он шагал по комнате, артикулируя и возбужденно мотая головой. Его руки чуть дрожали. — И самое страшное! Вы, словно святейшие мученики, думаете, что страдаете во благо, ради какой-то цели, что это есть величайшая жертва в истории! — Он повышал голос с каждым словом, — Немыслимо! Жалкие создания, которые чтят себя выше других! Но к вашему, твоему, сожалению, это все ложно. Ты переживаешь только за себя, только ради своего же эгоизма, и твои слезы никому, никому не нужны! Это извожденье организма ведет только к сладостной неге «мучителей», — он улыбнулся, — таким, как я. И твоя любовь, признаюсь, подпитывает мои силы. Но так не может длиться вечно. Я устаю от этого морального болота, где я должен постоянно обращать на тебя внимание. Я никогда не любил тебя, и не полюблю. Мне нравится лишь властвовать над тобой, — он замедлял речь, успокаиваясь, — и это чувство не от того, что я какое-то чудовище или урод. Нет, совсем нет. Это чувство вечно. Как сказал один великий человек — власть есть естественная потребность. Мы по природе своей стремимся к ней: возводим города, развязываем войны, рождаемся и умираем! И все ради этой маленькой прихоти, — он сел в кресло напротив и закурил. Долгие, оглушающие минуты тишины разрывались жжением табака. Я с ужасом смотрю в окно в ожидании конца этой пытки. Как ужаснейшее наваждение, его слова крались все ближе к сознанию. — Ты же и так это знала, дорогуша, — он обратился ко мне, словно ожидая ответа. Но его не последовало. Ни слова не смогло сорваться с моих губ. — Чтобы ты понимала всю картину, милая, я объясню еще одну вещь. Я тоже человек, как и ты. Ответь на вопрос. Что лучше: любить или быть любимой? Я с трудом оторвала губы друг от друга, тихо пытаясь сказать ответ, которого нет. Этот вопрос стоит тысяч часов полемики философов, которые бы все равно разделились на два лагеря. А этот жестокий язвитель хочет узнать мое мнение. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом — требовательным, уничижающим даже на расстоянии. Столько совместных диалогов пережито, что он все понял, лишь покачав головой. — Так и думал. Но я другого мнения. Если бы я хотел быть любимым, разве я сидел бы тут с тобой? Нет, не в этом счастье. Я хочу, как и ты, радоваться солнцу, жизни и проч.и проч… И это возможно только при условии, что ты любишь кого-то. В эти моменты твой разум проясняется, улыбка не сходит с лица. Даже если это невзаимная любовь — все равно ты чувствуешь. Я хочу чувствовать, что могу подчиниться кому-то. Человеку, который может повлиять на мои мысли, настроение, облагодетельствовав появлением в комнате. Отсюда и рождаются эти бабочки в животе, и просто влюбленность. Но, — это слово уже запало в мозг, потому что каждым предложением он будто развеивал твои убеждения и разбивал аргументы, которые годами стояли на вере и светлых чувствах, — я не вижу ничего такого с тобой. Мне сложно найти такую партию, не то, что тебе, — он снова язвительно улыбнулся, играя на моей чувствительности и слабости.- Правда? И самое смешное в этой поганой ситуации, что тебе нечем мне возразить. — Он захохотал, и пожелтевшие от старости скрипучие половицы поддерживали его под весом тела. Я была уже полна этих речей, и во мне проснулось что-то новое. Оно очерняло мое сердце, сливаясь с его такой же черной душой. Обида и злость могут вылиться в ненависть, которая прикрывается черствой и неравной любовью. Что бы он не говорил, это неправда. В его словах нет ни капли сочувствия и человечности, и он еще сравнивает себя с человеком — вот наглец! Передо мной сидел обычный прогнивший житель такого же затхлого мирка, куда свет добра даже и не падал — я решила это для себя. Манипулятор, он искусно всаживает в мою голову свои ужасные картины видения мира, которые не отторгаются мной, потому что он не позволяет. Мы сидели в полутьме, и он даже не открывал окна. В душном, задымленном помещении мы не проронили ни слова после этой тирады. Он не заскучал, судорожно что-то обдумывая. Мое лицо все это время было бледным от ужаса и отвращения, но внезапно оно слегка смягчилось, украсив помещение едва заметной улыбкой. Я поняла, что не могу опускаться до него. Что в моей душе еще не умерла душа и есть что-то живое, то, что дает мне отпустить всё. Он не стоит этого. Высшая благодетель — смирение — спустилась до него. Он не мог оторвать глаз и, казалось, что за изумлением скрывается ошеломленность и злоба. Она начала заново пускать корни в нём, ведь он не любил, когда что-то шло не по плану. Это сотрясало каждую часть его души, и это отразилось и на внешнем поведении. — Безмозглая, тупая тварь! — бросил он, вскакивая с кресла.— Я разжевал тебе все до последней капли, а ты ничего не поняла. Ты просто пыль под моими ногами. — Он демонстративно развернулся и хлопнул дверью. Чувствовалось: что-то мрачное покинуло эти стены.