Два осенних месяца

Осень выдалась не лучшая. И хотя время года тут не имеет большого значения, я обозначаю его просто для веса. Ведь если б было, например, лето, это и звучало бы совсем по-другому, не так ли? Лэндлорд позвонил в начале сентября. Вежливо попросил съехать. Не то чтобы я была так привязана к своей квартире, но… Нет, видимо, всё-таки привязана, как любой человек к своему дому. Карл, узнав о моей неприятности, предложил переехать к нему в пригород. А я возьми и согласись. Целый месяц налаживала работу кафе и искала официанток. Приезжала пару раз на выходные, перетащив какие-то мелкие пожитки. Всё наладилось подозрительно быстро, даже отец это заметил с лёгким удивлением. А Карл, который с лёгкостью пригласил меня к себе, с такой же лёгкостью строил совместные планы на будущее. И мне это льстило. А в октябре всё осложнилось. Вот они, мы. Идём такие нарядные по узким улочкам, в солнечных лужах отражается небо, и по мостовым прыгают ребятишки, норовя нас обрызгать. Я думаю о сегодняшнем ужасном, катастрофическом утре. И о том, что надо было дать Карлу в морду тогда, в кафе. Год назад. Если б я сделала это, меня бы тут не было. И жизнь не превращалась бы опять в дешёвый спектакль для домохозяек. Кстати, стоит об этом рассказать. Карл зашёл тогда за чашкой американо, первым за утро. Портфель, начищенные туфли, неуловимый в своем уродстве галстук. Словом, человек, который ни за что не появился бы в понедельник утром в кафе с тематикой морских свинок; среди картинок в голубых рамочках и пластмассовых стульев он выглядел как чертов айсберг в пустыне. Но мне тогда было всё равно, потому что я роняла слёзы над холодным тельцем Хиллари и вообще даже не удосужилась перевернуть табличку на «открыто». Понятия не имею, с чего он решил зайти внутрь. Он понаблюдал за мной со спины. Потом подошёл и сказал: — Не плачьте. Ну, хотите, куплю вам новую? Мне в его тоне послышалась снисходительность. Намек на поглаживание по голове, как гладят рыдающих над пустяком детей. Меня это естественным образом разозлило, захотелось его ударить или хотя бы отпихнуть. Но я как-то сдержалась. Он же не был ни в чем виноват, да и смотрел сочувственно. — Зачем мне новая? Это же не игрушка, чтобы так сразу… — Говорят, когда умирает питомец, лучше всего завести нового. Так проще справиться с утратой, — пожал он плечами. Как жаль, что с людьми так не работает. Я не стала это озвучивать. Быстро вытерла слёзы, убрала клетку подальше. — Чего желаете? — Любящую жену и чашку американо. — Жён у нас нет в наличии, а кофе могу организовать. С собой? Он кивнул и облокотился на стойку, сосредоточенно печатая какое-то сообщение. — Организуйте-организуйте… — пробормотал. — Блондинку, чтобы мы с ней выглядели контрастно. Но не сногсшибательную красотку, чтобы она меня не затмила… Понимаете? — Опасно сейчас вести такие разговоры. Любая бариста может оказаться радикальной феминисткой, а вы — с выбитым зубом… Я поставила перед ним стакан с кофе. Он хмыкнул, быстро взглянул, не переставая печатать. — Зовут Карл. — Вы не в Старбакс. Берите так. Карл наконец оторвался от смартфона, и я смогла его рассмотреть. Лицо у него очень подвижное; сам он производил впечатление, будто постоянно был в каком-то движении, даже если сам стоял на месте. В углах глаз и губ тонкие ранние морщины — признак смешливости. Карл, пожалуй, был хорош собой, но не так, что ярко выделялся из толпы. Просто правильные черты и счастливый вид. Он лукаво и солнечно улыбнулся, так, что я невольно отзеркалила его улыбку: — А я-то думал, дверью, что ли, ошибся? — Помолчал и добавил: — А вас как зовут? Этот неловкий флирт так запомнился мне не потому, что в нём было что-то особенное. Более того, для Карла это едва ли был флирт — он просто так со всеми разговаривал. Морскую свинку он, кстати, в итоге купил — пришел через два дня с коробкой и, не сказав ни слова, оставил на столике. Я назвала её Лили, вспомнив, что Бу всегда нравилось это имя… Но о чем это я? Ах да. Сегодня. Утро. Мы пошли в церковь. И, едва зашли в знакомый полумрак… Тёмные глаза. Тёмные волосы. Тёмная одежда — и снежно-белый римский воротник, как солнечный проблеск. Руки в карманах, как у шкодивого ребенка. Не узнать его было невозможно. И я узнала, конечно. — Привет. — Привет. Голос — тоже тёмный и низкий, до странного незнакомый. Он простужен? — Что ты тут делаешь? — произнесли мы одновременно, и одновременно же ответили, вразнобой. Друг друга, конечно же, не услышали толком. И потом Падре — как странно его так называть, боже! — Падре с чувством произнёс: — Блядь! Кое-кто оглянулся на нас. Я тоже оглянулась, надеясь спастись, но нет. Не спасусь. Мы не виделись чуть больше года. Та бархатная весенняя ночь почти стёрлась из памяти: смятое и выброшенное признание в любви, и остановка, и отменённый автобус — символ всей моей жизни — остались за завесой сна. А я осталась прежней. Почти. — Как ты… — он в смятении запустил ладони себе в волосы, — что ты… Ты что, переехала сюда? Падре — нет, я не смогу к этому привыкнуть, только не снова — забавно прищурился. Хотя было видно: ему не до шуток. Волосы у него взлохмаченные. И хочется тоже запустить в них пальцы. Я поймала себя на том, что любуюсь им, и это было так непоправимо, так безнадёжно, что хотелось поскорей отвернуться. А что он спросил? — Да. — Спохватываясь, качаю головой: — То есть, пока нет. Точно ещё не знаю. Падре приподнял брови: — Ты уж определись. И ушел — убежал — к трибуне. Я осталась в проходе одна, все уже расселись. Некоторые смотрели на меня во все глаза — кажется, я серьёзно вывела из равновесия их пастора. Какая радость. Карл помахал мне с переднего ряда с неприлично счастливым видом. Зачем, чёрт побери, он занял места на первом ряду?! Места отличников, неудачников, богачей и эгоцентриков. Два из четырех про меня. Угадайте, какие. Пришлось идти к Карлу. Гулкое эхо собственных шагов мне казалось чем-то богохульственным. Падре проводил меня взглядом. Я отвернулась, подсаживаясь к Карлу. Не хотела видеть его удивление. Вообще-то, на самом деле, хотела, и ещё как. Но не хотела, чтобы он подумал, что я этого хотела… А, не важно. От привычки кокетничать никак не получается избавиться, даже если тебя от нее тошнит. Как и от всех дурных привычек. — Надеюсь, тебе понравится, — прошептал Карл, на мгновение прижимая меня к себе крепко-крепко. Запах его одеколона безнадёжно въелся в меня, как и обыкновение класть голову ему на плечо, слегка пожимать его ладонь, смотреть ему в глаза без трепета и пресловутого кокетства. Мне это нравится. И мне вдруг становится все равно — ненадолго. * * * Так вот… Мы идём по узким улочкам, в солнечных лужах отражается небо, и по мостовым прыгают ребятишки, норовя нас обрызгать. Карл шутливо грозит им пальцем. Я вспоминаю, что он сегодня утром — перед катастрофой в церкви — проделывал со мной этими пальцами, и двусмысленно ему улыбаюсь. Карл подхватывает мою улыбку, смотрит на меня с лёгким вызовом. И желанием. Карл очень в этом хорош. Я имею в виду, очень. Я иду, представляя себе, как мы придем домой, и Карл возьмёт меня прямо на полу. И я, может быть, позабуду о нежданной встрече. Может быть. — Как тебе служба? Кошмар. — Здорово! — Кстати, мне показалось, вы с ним знакомы. С нашим пастором. — Да, — говорю я, улыбкой скрывая нервозность. — Он женил моего отца с мачехой, мы с ним много общались. — Правда? Интересно. Он отличный парень. Ты с ним до сих пор близка? Это совершенно праздный, ненавязчивый вопрос, а я не знаю, как на него ответить. Мы друзья? У нас был запретный секс? Он — первый, кого я полюбила по-настоящему? Он предпочел мне Бога и ушёл? Первое неправда, второе неуместно, третье было слишком личным, а четвёртое… Четвёртое вообще надо вычеркнуть. — Нет. Мы не близки. — Это жаль, — говорит Карл, и мы совсем забываем об этом, переносясь на другие темы. Я думаю о нём всю неделю. Даже бурный секс на полу, синяк на пояснице и непристойные засосы на груди меня по-настоящему не отвлекают. И мне стыдно перед Карлом, будто я изменяю ему, пусть даже и мысленно. С удивлением отмечаю в себе это грызущее незнакомое чувство. Я и правда изменилась. На неделе мы с Карлом, как назло, не видимся. В понедельник я отправилась назад в Лондон, а Карл остался в Хэрроу. Хэрроу, этот городишко, в который я даже не успела переехать, уже сидел у меня в печёнках — чисто из-за того, что я слишком привыкла к большому городу. Архитектура навевала тоску — этакая смесь урбанистической простоты с викторианским декором. Ни шума, ни грязи, ни суеты, ни разврата. Даже пьяницы в пабах выглядели, как отличники на выпускном. У Карла был двухэтажный таунхаус. Красивый. Хотя, по правде сказать, я никак не могла привыкнуть. Гостиная мне казалась чересчур светлой. Соседи — сверх меры приветливыми. Воздух — слишком чистым. А деревья — недостаточно раскидистыми. Но главное — церковь. То, что она была на нашей улице. И факт, что мы весело договорились с Карлом, что будем вместе ходить по воскресеньям на службы. Типа, станем частью общины. Заведем друзей и собаку. Начнем совершенно незнакомую мне жизнь. Я пообещала Карлу, что закончу дела на этой неделе, закажу уже наконец машину и перевезу свои вещи к нему. А теперь сомневаюсь, что поступлю именно так. Тем не менее, в субботу я снова в Хэрроу. Без вещей. Карл немного растерян, я вру ему о том, что мне нужна еще одна неделя, чтобы проконтролировать работу кафе, и чувствую себя при этом последним дерьмом. А в воскресенье утром мы собираемся в церковь. — Надень что-нибудь строгое, сегодня всё-таки праздник, — сказал Карл, рассматривая меня в кружевном белье. Я открыла небольшой гардероб, который у меня тут был, и между серым платьем и рваными джинсами выбрала джинсы. Подобрала к ним самую откровенную блузку, что у меня есть. Мне хотелось побунтовать. — Достаточно строго? Карл усмехнулся. — Полагаю, никто сегодня не сможет нормально провести службу. — Это ещё почему? — Мужчины вывернут себе шеи, а их женщины будут на них обижаться. Карл был немыслимо доволен. После службы мы вышли на свежий воздух — даже слишком свежий и холодный, я моментально замерзла, но старалась никак этого не показать. Иначе весь наряд поблекнет. Картина маслом: Карл разговаривает с соседями, а я скучаю. Смотрю на церковь. Она маленькая, белоснежная и совсем не нарядная. И мне почти неловко стоять рядом. Падре наконец заметил меня. — Ты и правда собираешься приходить каждую неделю? Меня обижает его невозмутимость. Его готовность к любому моему ответу. Меня обижает даже то, что он дает мне какую-то куртку, видимо заметив издалека, что мне холодно. И, как всякому неуверенному в себе человеку, мне захотелось повыпендриваться. О, боже, и остановить меня некому. — Привет! — я улыбаюсь, хлопаю ресницами и снова улыбаюсь. — Какие-то проблемы с этим? Как глупо. Отчего-то голосом моей сестрицы. Падре слегка нахмурился. — Да, есть парочка. — Давай прогуляемся? — А как же твой спутник? — оглянулся на Карла. — Ты священник, он не будет ревновать. — А стоило бы. — Пошел ты! — Сама иди. Мы ухмыльнулись друг другу. Перебрасываться фразами с ним так легко — как играть в пинг понг. Стоит только войти в ритм. Мы вышли за калитку, сторонясь других прихожан, чтобы невзначай не завести ни с кем разговора. Минут пять шли молча, то и дело попадая под жёлтые листопады. Я всё хотела словить листочек, но никак не удавалось. Молчание с ним было комфортным. Некстати вспомнилось, как он однажды потащил меня на собрание квакеров, и мы сидели в оглушительной тишине, прислушиваясь к беззвучной музыке сфер. Я разулыбалась этим мыслям. Была в улыбке и горечь. Год назад я спрашивала себя, да и продолжаю, впрочем, спрашивать… И почему-то всегда это голос сестры, удивленный и осуждающий. Как ты могла предать такую дружбу? Зачем было все то, что ты проделываешь с остальными мужчинами — с каждым, кто тебе попадался — ведь знала же, что это всё испортит, он сам предупредил тебя, и не раз. Твоя естественная неспособность нормально жить отравляет всё вокруг; даже сейчас, когда всё будто бы наладилось, этот яд никуда не делся. Год назад тебе сказали, что любовь пройдет. Она прошла? Прошла? На этот вопрос я никогда не отвечаю. Но довольно обо мне, как ты там, Клэр? Мы так давно с ней не разговаривали… Заморосил мелкий дождь, и Падре жестом фокусника достал зонт, прикрывая нас. Впрочем, мои голубые джинсы всё равно мгновенно потемнели от влаги. Мне так хотелось, чтобы они выглядели, как вызов, но, косясь в сторону редких витрин и видя своё отражение, признаю: выглядит жалко. — Так что ты скажешь? — спросил он, будто мы были посреди разговора. Проследил за моим взглядом. Я, конечно, рассматривала его. Он по сравнению со мной выглядел дьявольски привлекательно. Хотелось курить и ругаться. — Кажется, я скоро перееду сюда. И буду доставать тебя каждый день, проходя мимо твоей церкви. — Думаешь, я тебя не буду доставать? — Ты — меня? Нет, что ты. Я рада тебя видеть. Это была правда. Он как-то неуловимо смягчился: — Я тоже рад тебя видеть. Хоть и надеялся, что больше мы не встретимся. — Можно спросить? — я уставилась в его невозмутимый профиль, желая, чтобы и он на меня посмотрел. — Можно. — Что ты вообще тут делаешь? Почему ты не в Лондоне? — Мне предложили перейти сюда, отдали целый дом в бессрочное пользование — для меня одного. Здесь отличные люди, отличная церковь, жизнь без суеты — чего ещё желать священнику? — Здесь так тихо. Не могу заснуть, когда не слышу шум за окном. Он насмешливо улыбнулся: — Да ты и с шумом по ночам особо не спишь. Все ищешь, с кем бы в эту ночь не спать. — Завуалированное оскорбление? — крикнула я, весело приподняв брови. Получалось какое-то злое веселье. — Святой отец, зачем вы так? — Извини, я сам не свой. Мне хочется… Он замолк. — Что? — Кофе. Хочешь кофе? Разумеется, это было не то, что он собирался сказать. А что он собирался сказать? — Ну, давай. Падре взял американо, а я зачем-то взяла латте, хотя терпеть его не могла, и теперь с завистью косилась на его чашку. Кафе было, как из «Друзей» — сплошные плюшевые диваны и мягкие стулья в желтоватом свете ламп. Безудержный уют, конечно. — Ты… — у него словно дыхания не хватило. — Я?.. И вот мы сидим, как двое на первом свидании, и воздух шалит от напряжения — меня сейчас стошнит от милоты, серьёзно. Молчим. А я подпираю ладонью подбородок и улыбаюсь. А он смотрит. — Не могу говорить с тобой на трезвую голову, — признался Падре, слава богу, разрушив этот момент. — Так взял бы кофе с ликёром. — Ха, это ерунда. Тут нужно что-то покрепче. Он выглядит серьёзным и взволнованным. Только непонятно, чем. Или кем. — Слушай, насчёт переезда… — Так ты выходишь замуж? — Что? — он сбил меня с толку. — Нет, с чего ты… Мы заговорили одновременно, перебивая друг друга, и началась какая-то неразбериха — удивительно, как всего два человека могут устроить базар на ровном месте. — Извини, я думал, вы помолвлены… У тебя кольцо… — …Только переезжаю, и больше ничего… — …Я много думал о тебе, да еще Клэр звонила, рассказала о своей свадьбе, вот я и… — Это моё кольцо, просто ношу его на безымянном пальце… Потом я повысила голос — ненарочно, от удивления: — Ты думал обо мне? — Конечно, да, — незамедлительный ответ. И смутилась только я. Хоть показывать это не в моих правилах. — Ну вот, как говорится, только вспомнишь чёрта… — проговорила ехидно. — Так значит, вы просто решили пожить вместе? — Да! Никакого замужества, ты что, — с притворным ужасом открестилась я. Такой ли это был притворный ужас, не могу сказать, не знаю. Он только недоверчиво усмехнулся. А я набралась храбрости и всё же спросила: — Ты не жалел, что всё так получилось? Год назад? Ведь я-то жалела. Не сейчас, а тогда. Падре отвёл взгляд, заинтересовавшись содержимым своей кружки. Медленно заговорил: — Нет. Я знал ведь, что так и будет, — едва заметная горькая улыбка. — Священники, видишь ли, бегут от реальной жизни… Потому что по-другому не умеют, наверное. Думаешь, это было такое трудное решение? Нет, не такое уж. Уйти, напоследок сказав: «Не приближайся к моей церкви» и «Это пройдёт». Тебе это — легко? Да что с тобой такого случилось, чёрт побери? Я задавалась этим вопросом после того, как ты ушёл, ведь ты ничего не рассказал о себе. Совсем. Я лишь спустя время осознала это. Я не знала ничего конкретного, кроме расплывчатого рассказа о его семейных неурядицах. А он был поломан, стоило его тронуть, это становилось очевидным. Но, кажется, год назад я вообще ничем таким не задавалась. Я была центром собственной маленькой гнилой вселенной, какое мне было дело до остальных… — Не хочешь зайти ко мне? — спросил он. — Выпили бы Джи-Энд-Ти, как в старые-добрые? Да после твоей внезапной откровенности я бы и от водки не отказалась… Я хотела уже согласиться, но подумала о том, как это будет знакомо, неловко и странно, и передумала: — Знаешь, мне надо идти. Карл, наверное, меня потерял. Давай в другой раз, идёт? На том мы и простились. Я побрела назад к церкви, прокручивая наш разговор на разные лады. Карла не было, и его соседка, приземистая женщина неопределенного возраста по имени Элис, сказала, что он пошёл домой. Чтобы избежать навязчивых вопросов, — они все были в ее взгляде — я поспешила за ним.