зацвела лесная рожь в летний зной

— Я не говорил это никому, но тебе признаюсь, — молвил Чонин слегка заикаясь. — Чонин? Аура недоумения и удивления повисла в комнате. Никто из двух парней не знал, что и кто скажет дальше. Обстановка ухудшалось, а напряжение росло. — Чонин, в чем ты хочешь признаться, — тихо с придыханием спрашивает собеседник Яна. Чонин безжалостно молчал. Молчал, потому что стыдно это признавать. Молчал, потому что ему казалось, что он подводит человека рядом. — Черт побери, Чонин, не молчи, — чуть громче говорит собеседник. Ян вздрагивает, но продолжает молчать. Им обоим, кажется, что они уже бесконечность так сидят. Хоть Ян и не хочет прерывать эту блаженную тишину, но все-таки приходится. — Я не знаю, как это сказать, — на одном дыхании проговаривает Чонин, — я… Но тут приходиться осечься, Яну, кажется, что все еще не готов в этом признаться, не готов в полной мере прокричать миру, кто он такой. Собеседник предательски молчит, и кажется, что вообще не заинтересован в разговоре, но так, кажется, только потому, что глаза его прикрыты кепкой и не видно того мерцающего взгляда, который направлен на Яна. — Как там Джисон, давно с ним не виделись? — отводит разговор Чонин от темы, которой хотел посветить этот диалог. Но собеседник только ухмыляется по-доброму, никакого злого умысла и говорит, — да, живет, поживает. Ты же знаешь его, он никуда не пропадет. Чонин кивает, и с мыслями собирается. «Либо сейчас, либо побреюсь на лысо» думает Чонин, и снова начинает ту же шарманку. — Я мальчиков люблю, я… — Чонин осекается, голос предательски дрожит, и слезы уже готовы хлынуть, — я… Они меня очень привлекают, брат. Брат давится воздухом, он начинает кашлять и подрывается с места. — Ты сейчас серьезно? Вот ты сейчас серьезно? Чонину охота сказать «да, да, черт возьми», но слезы не дают вообще ничего сказать. — А я-то думал, что с тобой не так, а ты гей оказывается, — говорит брат, едко ухмыляясь. Чонин еще больше начинает реветь, еще больше слез. — Пойду мамке скажу вот она обрадуется, сдадим тебя наконец, — проговаривает брат на выходе из комнаты Яна. Тем временем Чонин просто лежал на полу захлебываясь в собственных слезах, ему так тошно, ему так больно и не приятно, аж блевать тянет. В таком состоянии, в почти никаком, проводит больше месяца. Больше месяца, когда тебя собственный брат унижает, заставляет чувствовать себя мусором. Каждый чертов раз его слова все обиднее и обиднее. — Ты кофе три в одном пидор, чмошник и гондон, — смеется брат, Ян бы тоже раньше посмеялся, но не сейчас. Сейчас блевать тянет, и рвота не заставляет долго ждать и Чонин бежит в туалет, но его путь обрывается, когда его за шкирку хватает мама. — Ты, поганец, чего такое удумал, а? — кричит мама. — Мне все рассказали, ты оказывается гей, пидор? — Ма…ма… — Ян пытается вырваться, но все никак не получается, рвота уже в горле и вот-вот готова вырваться наружу. Мама видит и отпускает его, но не долго. Ян хотел было уже закрыть дверь в туалете, но нога мамы ему помешала, и он не стал. — Завтра назначу консультацию с психиатром, полечим тебя как следует, а то мальчиков он любит, — говорит мама, — я еще у тебя внуков должна растить, какие мальчики? У Чонина желудок выворачивается от каждого слова мамы. Он готов бы сбежать куда-нибудь от этого всего, но ноги ватные и желудок пуст и вывернут, и еще Чонину, кажется, что еще чуть-чуть и он его выплюнет. Когда он прекращает и вытирает губы его обливает холодной водой брат. — Иди помойся, грязь, — смеясь, говорит брат. Охота проорать «хватит прекратите», но получается, что ничего не получается. Чонин еле как встает и направляется в ванну, затем запершись, думает, хорошо бы умереть прямо сейчас. Чонин оседает на пол и достает бритву брата старую, правда, и аккуратно отгибает держатели лезвий и откидывает их в сторону, лезвия распадаются и падают перед Яном, он выбирает самое острое. Но постоянные стуки в дверь не дают сконцентрировать внимание на лезвии. Рука дрожит, и он не может резануть. — Ты там, что умирать вздумал, мой сын еще и самоубийца, ну-ка живо выходи, — кричит мама. Ян дергается и лезвие выпадает, он включает воду и ложиться туда, быстро скидывая одежду. Берет лезвие, кажется, он готов? — Да, я готов, — шепотом говорит Ян и режет себе руку, но боль не утихает, обиды не утихают, и он продолжает резать на плечах, груди, ногах, и вот, когда Чонин чувствует, что все тело болит и он награни сознание, его слезы смешивают со смехом и кровью.

* * *

Чонин молчит. Чонин молчит, когда попадает в больницу молчит, когда его отправляют на другое отделение, а точнее в психиатрию. Он даже с мамой не разговаривает, а от брата тошнит, в прямом смысле. — Чонин, вы желаете поговорить, — спрашивает доктор Со, подсаживаясь к Чонину. Чонин отрицательно машет головой, слишком много ему сказали, чтобы замолчать. — Тогда, кивните, если это проблема в семье, а не в вас? И Чонин кивает, руки, конечно, трясутся и в горле уже накатил ком, но Ян все еще держится, пытается. — Помогите, доктор Со, спасите, — тихо шепот говорит Чонин и начинает реветь.