Аксинья

Когда под вечер сумерки шёлковым платком обволокли лес и верхушки деревьев сомкнулись над головой, закрывая клочки темнеющего неба, Аксинья поняла, что домой сможет добраться только к утру. Она направилась в самую чащу, позабыв про отставших по дороге подруг, в самом разгаре полудня, тогда ничто еще не предвещало беды. А теперь, вспоминая клятвенные заверения вернуться засветло, проклинала себя последними словами за то, что не сдержала обещание. Лес, такой родной, привычный, в один миг сделался чужим, зловещим и мрачным, пение птиц и любые обыденные «шумы» исчезли, на ветвях и в оврагах было пустынно и безжизненно. Как в могиле. Её прежде твёрдая уверенность в том, что лес она знает, как свои пять пальцев, серьёзно пошатнулась, когда она поняла, что даже отдалённо не может вспомнить ничего о месте, где находится. Воздух стал тяжёлым и влажным, мучительный кашель раздирал грудь, в босые ноги впивались колючки, ветки цеплялись то за подол платья, то за длинные косы. Кровь пульсировала в висках, и в голову закралась жуткая мысль: а что, если она вообще никогда отсюда не выберется? Неожиданно тьма расступилась, но открывшийся пейзаж был ещё более отталкивающим: грязный ручей с мутной водой, густые заросли сорной травы и одинокая избушка на отшибе. Тусклый зеленоватый свет, исходящий из прорех в досках, которыми было заколочено окно, сразу привлек её внимание, но ужасающие крики, визг, пение, свист и топот до её слуха не доходили ещё очень долгое время. Робко постучавшись и скривившись от боли, когда тонкая щепка вонзилась в кожу пухлого пальца, она прислушалась. Дверь на секунду распахнулась, обдав ночную гостью гнилостной вонью и зеленоватым паром, и в ту же секунду, когда цепкие маленькие ладони вцепились в её плечи, захлопнулась за её спиной. Помещение наполнилось визгливыми голосами и хриплым, надрывным хохотом. Маленькие уродцы, выглядящие, как свиньи, поросшие густой шерстью, скакали, корчась в безумной пляске, глумливо обнажали жёлтые клыки, визжали, сопели, орали… — Никак Акулина пришла! Как похорошела! Акулина, Акулина, иди к нам! — весело проскрежетала уродливая старуха с огромной бородавкой прямо на кончике носа. Её рыжая товарка с изуродованным оспинами лицом дружелюбно оскалилась, обнажив чёрные пеньки зубов. Брезгливо скривив алый рот, Аксинья покосилась на них, как на болотную тину в пруду, в котором она собиралась выкупаться. Выпрямив спину и стараясь держаться максимально непринуждённо, она села на единственный пустой стул из двенадцати, выставленных в круг и занятых старухами разной степени уродливости. — Акулина, ты? — Я, — сказала Аксинья и прикусила язык. Старухи то и дело пихали её в округлые плечи своими костлявыми пальцами, придвигались вплотную, заставляя задыхаться от зловония, спрашивали её о новейших рецептах приготовления человечины и порой явно говорили загадками, намекая на нечто, пока что ей непонятное. — Это ещё что такое?! — яростный вопль заставил Аксинью вздрогнуть, прежде чем сильные руки женщины средних лет, наряженной в цветастый сарафан, вцепились в её волосы. — Как ты посмела?! Дрянная девка! Лгунья! Куда полезла-то, куда?! Да ты, соплячка, мертвеца увидишь и завизжишь! — Не… не… — задыхаясь и хрипя, Аксинья пыталась вырваться, собирая на платье и растрёпанные волосы мусор, опилки и грязь. Неожиданно собрав остатки сил, она вскочила на ноги и с ненавистью запальчиво выкрикнула: — А что, ежели не завизжу? Звонкая пощечина сбила её с ног. Грязные пальцы ведьмы вновь поволокли её за волосы, на этот раз в сторону двери в подпол. Отчаянно упираясь, девушка только и успевала отбиваться от липких лап непонятных существ, с глумливым хохотом и визгом вцепляющихся крохотными зубками в её руки и шею, рассекающих кожу до царапин и приводящих волосы и одежду в ещё больший беспорядок. — Посмотрим, посмотрим, как не завизжишь… — бурчала себе под нос Акулина, нервно облизывая толстые губы. Секунду отдохнув, она неожиданно хрипло заорала во весь голос: — Собирайтесь, будем свадьбу играть! Аксинья значение этих слов поняла далеко не сразу. Кровь из рассечённого лба заливала глаза, смешиваясь с потом, невыносимо саднило разбитый нос, мысли в голове смешались в один неопределённый ком, и даже радостный рёв нечисти не привёл её в чувство. Опомнилась она лишь тогда, когда десятки морщинистых старушечьих рук уже кутали её в лохмотья, напоминающие нечто среднее между саваном и нарядом проститутки, при этом покрывая разбитое в хлам лицо слоями пудры, белил, помад и туши. — Не… не хочу… не пойду замуж… — бормотала девушка будто в бреду, слабо отмахиваясь руками от шустрых ведьм. Несмотря на то, что в своей деревне она справедливо считалась первой красавицей, её скверный характер и вздорный нрав отвадили от неё всех женихов. Даже родная мать о ней отзывалась довольно критически: «Достанется же жена кому-то…» — А вот и жених! — загоготали жуткие существа. Рыжая старуха услужливо указала узловатым пальцем на мужчину, неподвижно лежащего на мешках с гнилым картофелем, между банок и пузырьков с различными вареньями-соленьями. Подхватив его под мышки, они поволокли его в центр помещения, ближе к кругу из стульев, залитому ярким зеленоватым светом, в то время как он никоим образом не реагировал на происходящее. Приглядевшись, Аксинья заметила четыре небольших прокола и расплывшееся пятно давно запёкшейся крови на его кителе, тёмные подглазья и совершенно чёрный язык, виднеющийся меж полуразомкнутых синих губ. От страшной догадки она похолодела. — ГОСПОДИ, ДА ОН ЖЕ МЁРТВЫЙ!!! — с истошным визгом отбиваясь от старух, царапаясь и кусаясь, она безуспешно пыталась прорваться к выходу. — Нет, нет, нет! — А ты какого хотела? — наигранно удивилась Акулина. — Он же мёртвый, мёртвый, мёртвый… — Ну что ты заладила… мёртвый да мёртвый… Не мужик, а сокровище! Работящий, не пьёт, много не съест, бить не будет, дом в картишки не проиграет… Чего тебе еще надо? — рассуждала рыжая старуха под аккомпанемент истерических рыданий девушки. — Детишки красивые у вас будут, коли в отца пойдут, правда, они у вас мёртвенькие будут… Но оно ничего… Так даже лучше будет… Сама рада будешь… Я тебя подучу, как мёртвеньких кормить… — Не пойду, не пойду за мертвеца! — Дурочка, кто ж тебя спросит? Сама ведь потом спасибо скажешь… — А поцелуй, поцелуй жениха! — наперебой завизжали черти, тащившие её прямо к мертвецу. — Целуй, целуй! Он лежал на грязном полу, как сломанная кукла, с нелепо раскинутыми в стороны руками и согнутой в колене левой ногой, но усиливало абсурдность ситуации даже не это, а тот факт, что его одежда была безупречно чиста и самым аккуратным образом выглажена, и если бы не те самые четыре аккуратных дырочки на груди, окружённые кровавым пятном, — пребывала бы в идеальном состоянии, что даже у живых случается довольно редко. Резковатые, но красивые и правильные черты лица покойника ощутимо контрастировали с синюшным цветом лица и потемневшим кровоподтёком в уголке рта, который отчего-то именно в этот момент вызвал у неё настолько сильное отвращение, что к горлу подкатила тошнота. — Целуй, целуй, целуй! — нараспев повторяли старухи, силой прижав её лицо вплотную к лицу трупа. Затхлый запах ударил в нос. Ощутив соприкосновение с отвердевшей, гнилостной, холодной, как ледяная глыба, плотью, девушка содрогнулась и почувствовала, что теряет сознание. — Красавица! Глазоньки-то открой… — Аксинья поморщилась, но в ту же секунду ощутила эйфорию: сон, всего лишь дурацкий сон! Стоило ей лишь открыть глаза, как она обомлела: вокруг неё столпилась гогочущая нечисть, полуголые старухи за массивным дубовым столом пили пенящееся пиво из гранёных тяжёлых кружек, обнимались и хрипло горланили старые романсы, изредка смахивая скупые густоватые слёзы с морщинистых скул. Огромные волосатые хряки и козлы со свиными пятачками составляли им компанию, во главе стола же восседало существо, представлявшее из себя огромное красное лицо с утиным носом, толстыми чёрными губами и глубоко посаженными глазами. Значит, не сон… не морок… Одна из старух, в очередной раз опрокинув кружку с пивом, заорала: — А невесте-то налейте, у молодых первая брачная ночь! Её глаза загорелись красным огнём, изо рта с частоколом мелких жёлтых зубов невыносимо воняло. Пока ловкие человечки, похожие на свиней, визжа, пытались запихнуть горлышко бутылки между зубов упирающейся девушки, одна из старух подошла к мертвецу и прижала полупустую бутылку к его губам. Содержимое бутылки струйками стекало из уголков его рта на шею и грудь, расплываясь мутными пятнами на кителе. Она не смогла понять в тот момент, что за странные перемены произошли с его лицом — точнее, с выражением, что на нём застыло. Страх? Безысходность? Нет, посмертная маска лица выражала бескрайнее отвращение. — Давайте, целуйтесь! — басом загоготала ведьма с бородавкой на носу, за косы оттаскивая её к покойнику и швыряя рядом с ним. — ЦЕЛУЙТЕСЬ! — хором визжали черти, толкая бьющуюся в истерике девушку прямо на мёртвого жениха, абсолютно стеклянными глазами безучастно смотрящего в потолок. Трясущимися руками схватив мертвеца за лицо, прижав тёплые ладони к его щекам и давясь плачем, она хрипло повторяла: — Очнись, очнись, милый, хороший, очнись, открой глаза… — Вот дурёха! Ну кто ж так мужика ублажает! Ну и девки пошли, всему-то их учить надо! — недовольно проворчала рыжая старуха, засучив рукава и решительно направившись к новоявленным «молодожёнам». Склонившись над мертвецом, она решительно содрала с него штаны, обнажив обштопанное бельё и пестреющие ссадинами и чёрными синяками неестественно бледные ноги, бубня что-то себе под нос, приговаривая: «Вот так, вот так надо» и вцепилась мёртвой хваткой в запястье Аксиньи, которая, зажмурившись и еле сдерживая тошноту, пыталась представить себе раннее утро, родной зелёный луг, усыпанный цветочками клевера, где мирно пасутся коровы и козы, пролетают бабочки и божьи коровки, жужжат шмели, стрекочут кузнечики и ползёт по влажной от росы травинке неуклюжий жук-короед. Робко приоткрыв глаза, она увидела, что лицо трупа поспешно теряет былую бледность, наливаясь коричневым. Из почерневшей ноздри мертвеца выползла маленькая многоножка и, быстро пробежав по губам, сорвалась за отворот кителя, кровоподтёк в уголке рта темнел, пока не приобрел мутно-зеленоватый оттенок, в глазницах копошились черви, кости обнажались все больше, пока на дощатом полу не остался один скелет в засаленных лохмотьях, остатки кисти которого Аксинья всё ещё сжимала, оцепенев от страха. Старуха тряслась, как припадочная, водя ладонями над лицом мертвеца, и торопливо шептала что-то, закрыв глаза и быстро шевеля губами. Остальные ведьмы, словно по команде, вторили ей, окружив Аксинью и её мёртвого жениха, только их веки оставались распахнутыми, разве что глаза они закатили настолько, что одни белки видны. Скелет вновь начал обрастать плотью, его лицо обрело здоровый румянец, ладонь, которую побелевшими пальцами сжимала девушка, налилась живым человеческим теплом, ранка в уголке губ снова начала кровить, приобретя алый оттенок, ресницы юноши дрогнули, рисунок вен проступил на трепещущих крыльях носа. Услышав негромкое, хрипловатое дыхание, Аксинья почувствовала, что сознание снова её покидает. Последнее, что она ощутила, прежде чем провалиться в темноту, — её тело, выгибаясь под странным углом, оторвало от пола и неведомой силой удерживало в воздухе. Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на подёрнутой инеем траве. Обнажённые человеческие тела с неестественно длинными конечностями, сероватой кожей и кровавым месивом вместо лиц плясали и кривлялись перед ней. Снег, попадая на их кожу, не таял, однако она вскоре налилась синевой и натянулась, будто вот-вот лопнет. Они захрипели, и Аксинья поняла, что то, что она приняла за смех, было скорее истошными воплями, полными нечеловеческого страдания. — Ксюша, — прохныкала одна из фигур. — Неужто ты меня не узнаешь? Рыжими волосами, собранными в косы с вплетёнными разноцветными стричками, она напомнила Иванку, истерзанный до неузнаваемости волками труп которой нашли по весне в прошлом году. А может, и не волками… — Не волки это были, Ксюша… не волки… — грустно покачало головой существо, словно услышав её мысли, и снова моляще простерло к ней тонкие руки. — Помоги, Ксюша… Помоги… Подскочив на ноги, она рванула прочь, даже не оглядываясь, хотя, судя по всему, никто за ней не гнался. Только жалобное «Помоги, помоги, помоги…» звенело в ушах ещё долго. В третий раз упёршись в калитку злополучного дома, она поняла, что снова сделала круг. Качели, представлявшие из себя необструганные доски, цепями прикреплённые к веткам, раскачивались сами по себе, поскрипывая. Дверь в дом была гостеприимно распахнута. Войдя в сени и оглядевшись, Аксинья удивилась. В доме было пусто, а судя по слоям пыли толщиной с палец, здесь никто не бывал уже несколько лет. Её внимание привлёк странный блеск у окна, прямо за тонкой, напоминающей паутинку, занавеской. Отодвинув её, девушка едва сдержала подступивший к горлу крик — в небольшой застеклённой коробке томилась девочка со сбившимися в колтуны волосами и неестественно спокойным выражением лица, между её век словно была налита слизь, ещё колыхающаяся и живущая своей жизнью, отдельно от остального организма. По лицу покойницы расползлась хищная ухмылка, обнажившая беззубые подгнившие дёсны. Дверь за спиной Аксиньи скрипнула. В отражении на поверхности гроба она увидела, как голова с лицом, почти лишённым плоти и кожи, но с живыми выразительными глазами, деловито заглянула в дом и осмотрелась, будто оценивая обстановку. Девушка почему-то ждала, что существо спросит разрешения войти, но этого не произошло. Торопливо, настолько быстро, что контуры и очертания смазались, оно подобралось к ней и принялось скакать вокруг в демонической пляске. Обвисшая мешком дряблая кожа на внутренних сторонах его бёдер то и дело соединялась с громким шлепком, глаза горели. Бревенчатая крыша дома сменилась небосводом, на котором клубились тёмные облака, бледные отстранённые лица кружились над ней, огоньки свечей придавали им зловещие очертания, губы всё так же шевелились. На поляне, заполненной непонятными существами, своего мёртвого жениха она нашла довольно быстро. Былой аристократизм он потерял вместе с сапогами и теперь топтался по заиндевевшей траве босыми ногами, забрызганными кровью по лодыжки, с кровившими ссадинами на лице, встрёпанными волосами и одеждой, перепачканной в глине и грязи. Старуха с бородавкой на носу водила кривым толстым ногтем по его лицу, после чего резко притянула его к себе и поцеловала в губы, обслюнявив его окровавленный рот, когда он негнущимися пальцами сорвал с шеи серебряный католический крестик и швырнул его в грязь, придавив голой ступнёй. — Воля твоя, словно трава, скошена, — торопливо шептала старуха, отводя бывшего покойника на середину залитой лунным светом поляны, к большому гробу из красного дерева, сиротливо стоявшему в стороне. В ту же секунду десятки рук подхватили Аксинью, захлёбывающуюся криком, и потащили в ту же сторону. Когда крышка гроба захлопнулась, девушка отчётливо услышала, как начали заколачивать гвозди и как повалились на неё комья земли, и ощутила вдруг, что сходит с ума от накатившей страсти. Кровь прилила к лицу, язык прилип к нёбу, в горло будто заливали расплавленный свинец. Тяжело дыша и возбуждённо постанывая, Аксинья поглаживала окровавленные ступни жениха, торопливо стаскивая его одежду и разрывая по швам нижние рубашки. Он единожды попытался отмахнуться от неё, как от назойливой мухи, уставившись в никуда и шмыгая разбитым носом, однако, увидев, что девушка не обращает внимания на его реакцию, окончательно потерял интерес к происходящему. В экстазе запрокидывая голову, Аксинья вместо крышки гроба вновь увидела небо, теперь уже абсолютно чистое, без единого облака, и мерцающий лунный диск, пронзающий светом тьму. Призрачные силуэты старух, снующих у костра, превратились в полуобнажённых юных девушек, забрасывавших гроб связками из папоротника, можжевельника, барбариса и незнакомых ей растений с болезненного бледно-жёлтого оттенка цветками. Закрыв глаза, Аксинья снова провалилась в темноту. Солнечный свет заливал сени, искры заплясали в оконных гранях, миловидная старушка в платке суетилась и заботливо спрашивала, мол, не надо ли вам молока, не надо ли вам ещё что-нибудь… Аксинья поморщилась и огляделась, — её мёртвый жених сидел рядом, прищурив глаза и уставившись в угол возле окна. Посмотреть было на что: в углу на стене целый иконостас висел, как в церкви. Тут и святые угодники, и Богородица, и Пресвятой Крест. Но в ту же секунду она обратила внимание на деталь, которая тут же развенчала фальшиво-дружелюбную атмосферу проклятого дома. У всех святых на иконах глаза были повыколоты крест-накрест. — А молочка я вам всё ж таки принесу, ребята! Козье, свежее, не отказывайтесь уж! Утомились, небось… За окном забрезжил рассвет. Ночь отступила, одна за другой гасли в небе чистые звёзды, воздух звенел от трелей и свиста пробудившихся птиц. Облака окрасились в багряный, пылающий шар солнца поднялся над промёрзшей землей. Заскрипели колёса повозки, уносящие молодожёнов прочь из гиблого места. В лесу пахло сосной. Где-то вдалеке заливалась горестной песней иволга. Аксинья закрыла лицо руками и заплакала, её спутник безучастно смотрел вдаль. Она чувствовала, что в ней зарождается новая жизнь. Если это можно так назвать…