наверное, это мой рай

Антон – нелепая тощая нескладная цапля, толком не умеющая управляться ни с длинными тонкими ногами, всё ещё словно ненадёжными и неустойчивыми, ни с руками-крыльями, которыми толково получается только нелепо размахивать и задевать всё подряд, - забирается в глубокое мягкое кресло, устраивает подбородок на острых коленках, и обиженно куксится, оттопырив нижнюю губу: малыш малышом. В «малыше» под два метра роста, а за плечами уже кругленькая четверть века, каждый день из которой он только и делает, что шумит и балаганит, совершенно не умеет сдерживать своё переменчивое настроение, сам придумывает правила своей смешной, в целом, жизни, и следует им неотступно, вынуждая всех окружающих идти на уступки и прогибаться. Вот как теперь, например – бытие немного забылось и повернулось к искренне и горячо расстроенному этим фактом Антону совсем не тем боком, как ожидалось. В чём именно состоит несоответствие ожиданиям, понять довольно затруднительно, так как, обидевшись, толково объясняться Антон не намерен. Просто сидит в кресле, нахохлившись воробьём-переростком, и громко требовательно сопит, не желая выходить на контакт даже с теми, кто его правилам всегда неукоснительно подчиняется, справедливо рассудив, что проще дать, чем объяснить, почему нет. Дима просто отличный, возможно даже, он вообще лучше всех в мире, и его необъятному терпению позавидовал бы любой просветлённый или древнекитайский монах, наглухо впавший в нирвану. Ему все стихийные бедствия внутри Антона до лампочки, он никогда не ведётся на его нелепые провокации и всегда остаётся терпеливым и сдержанно добрым взрослым, осознающим как ответственность, так и то, что выбрал эту ответственность совершенно самостоятельно. Иногда, выпив лишнего, Антон впадает в нелепые свои детёнышьи нежности и долго распинается перед ним о том, как бог ему послал друга на зависть всем, и что без Димы, собственно, он уже давным-давно пропал бы ко всем чертям. Если посмотреть на ситуацию трезво и непредвзято, то это – изрядное преуменьшение действительности. Минут пятнадцать Дима бессовестно и продуманно игнорирует сомнительный этот спектакль со вздохами и едва различимым скулежом, потому что, иногда, Антон самостоятельно справляется со своими горестями, кое-как берёт себя в руки и возвращается к благородной миссии увеселения общественности и самого себя. В воспитательных целях Дима каждый раз даёт своему подопечному возможность выкрутиться самому. Срабатывает это примерно один раз из пяти, и сегодня, как становится всё более очевидно – не тот случай. Выждав чуть больше, чем допустимый максимум, Дима откладывает слегка потрёпанную от постоянных переездов книгу, загнув уголок страницы, на которой пришлось остановиться, поворачивается к страдающему другу, снимает очки, трёт переносицу, и, водрузив их обратно на нос, сочувственно улыбается. - Антош? - Чего? - Что стряслось? Иногда из Антона информацию нужно буквально силком вытягивать, упрашивать ещё, чтобы пожаловался, но сейчас он сдаётся так быстро, словно изо всех сил ждал, чтобы Дима, наконец, спросил. Правда, его преисполненный обиды и негодования ответ вводит в некоторый ступор: - Меня так сильно бесят его носки! Нет, если уж честно, Антон – вполне приспособленный и вменяемый человек, позволяющий себе так кукситься только рядом с самыми близкими людьми, по его мнению, способными понять иногда слишком резкие завороты души. И, как правило, Дима понимает, хотя бы процентов на пятьдесят, но сейчас невольно приподнимает одну бровь, всем своим видом показывая, что никак не может осознать, о чём речь. Носки. Бесят. До такой степени, что происходит вот это вот всё с чуть ли не дрожащей нижней губой и показательно громким сопением. - Что, прости? - Носки. Бесючие! Как клоун, мать его, Бим-бом, блять. Дима повторяет процедуру с очками, так, словно это может помочь правильнее расслышать, ну, или хотя бы рассмотреть потайной смысл в пока тотально бессмысленном высказывании. - Так. Ок, понял – носки бесючие. Нет, Антош, вру безбожно: не понимаю я нихрена. Чьи носки? И что в них такого оскорбительного, что ты не ржёшь уже почти полчаса? - Ооо, - сокрушённо тянет Антон, рывком натягивает капюшон кислотно-жёлтой худи до самого подбородка, и дёргает ногами. – О, блять, не важно. Проехали, забей. - Антон? - Ну что? - Ну то, - передразнивает Дима, и смотрит так внимательно, что Антону кажется, что он начинает дымиться. – Либо бери себя в руки и говори со мной понятно, либо просто бери себя в руки и прекрати капризничать. Или мне надо начать подробный расспрос? Так ты разбесишься ещё больше – я что, тебя не знаю? Антона бесит всё, абсолютно всё, да так сильно, что щёки гореть начинают. Самое обидное, что он прекрасно осознаёт правоту лучшего друга, что, с другой стороны, вовсе не отменяет оглушительного желания, чтобы тот просто угадал. И как-нибудь быстренько всё поправил. Ну не бывает же чего-то по-настоящему непоправимого, кроме смерти? Не бывает, а никто, пока ещё, вроде как, не умер. Неожиданно резко распрямив ноги, Антон поднимается, от чего огромное кресло немного отодвигается к стене, сдёргивает капюшон и смотрит горящим взором – даром, что волосы не развеваются для пущей эпичности. Дима на всё это смотрит с невозмутимым скептицизмом, даже скрещивает руки на груди. - Пошёл носки жечь? - Курить я пошёл. - И нечего на меня рычать, мои носки, между прочим, максимально нейтральные. - И слава богу, а то я бы ёбу дал. - Пойти с тобой? Антон только согласно кивает, но идёт к курилке на скорости, близкой к первой космической. Благо, на крытом балконе никого не оказывается, и безвинно пострадавший от неизвестных носков может вволю продолжать беситься, слишком часто и глубоко затягиваясь. - Никогда не думал, что ты носочный фашист. - Хватит стебаться. - Ну а что мне делать ещё? Ты тут страдаешь так, словно тебе пятилетнему не дали всех конфет мира, а потом заявляешь, что причина твоего разбитого сердца – чьи-то носки. Носки, Антон! Ты хоть сам себя слышишь? Антон как-то сникает вдруг, весь сутулится и курит теперь куда медленней, задумчиво выпуская дым тугими облачками. - Надеюсь всё же моё сердце не разбито. Дима звонко прикладывает ладонь ко лбу. - Ты мне объяснишь нормально? - Наверное, нет. То есть, обязательно объясню, но не сейчас, ладно? Ну не спорить же с ним? Это, как минимум, бесполезно. Как максимум – небезопасно. Дима вздыхает и только согласно кивает, в душе надеясь, что в носочной инквизиции не пострадает ни одна нога, с девяностодевятипроцентной вероятностью – безвинная. Обычно Антон шумит даже тогда, когда этого не стоит делать, потому что он всё ещё не может не орать, чтобы не орать, но на очередном тупорылом интервью, максимально выбешивающем типовыми скучными вопросами, он ограничивается дежурным «всем привет, всем здрасте» и почти не разговаривает, запоздало реагирует на шутки коллег, и даже не смотрит на интервьюера. Только сидит, кое-как уместившись на неудобном жёстком стуле, весь скрюченный и заторможенный, неотрывно глядя куда-то в район ничем не примечательного пола, серого и довольно унылого. Не выводят его из ступора даже весьма свеженькие шуточки Арсения, изо всех сил изображающего кинодиву на великосветском приёме, хотя, признаться, в этот раз он хорош просто чертовски. Но зазноба всех юных девочек планеты остаётся практически недвижим, из-за чего остальным ребятам достаются весьма неудобные вопросы об уровне напряжённости отношений внутри команды. Дима задвигает что-то о перегруженном графике и весеннем авитаминозе, но настроение к концу пытки ожидаемо портится у всех, потому что Антон заразителен в любом своём проявлении. Дима вовсе не пытается начать занудную лекцию, и даже отгоняет воинственно настроенного Серёгу. Наверное, ни один приезд ни в один город просто физически не может не окончиться походом в бар – таковы традиции, и их нужно чтить. Антон, сидя за заставленным тарелками и бутылками столом, внешне остаётся отмороженным, но внутри него полыхает настоящее пламя, целые костры, какие не снились ни одному отряду инквизиции. Ужасно всё бесит – хочется рычать и швыряться мебелью, чтобы хоть немного отвести душу, но заботливый Дима подсовывает ему алкоголь порцию за порцией, и бесяка постепенно переходит в унылое недовольство бытием, внутренний возраст падает до отметки «пубертатные тринадцать», а настроение – до «блять, лучше бы я остался прозябать в Воронеже». Ладно, хватит юморески. Арсений, оседлавший стул верхом, смеётся одному ему понятной шутке, и всё это было бы очень даже ничего, если бы не его розовые в ярко-голубых донатсах носки. Антон на эти носки смотрит, не отрываясь, и как-то неуловимо грустит. Может, от того, что носки по цвету совершенно не подходят к остальной одежде. Может, от того, что те, что были вчера – зелёные с изображениями половинок авокадо – были куда симпатичнее. Может, от того, что с такими щиколотками носить высокие носки – это вообще преступление против красоты. А может быть – хотя, конечно, вряд ли, - от того, что влюбиться сначала в изящные щиколотки, а потом и во всего остального человека – это как-то слишком. Вот говорят, что индийские дамочки, увешанные золотом, способны мягким движением кисти руки сводить с ума мужчин, но Арсений затыкает всех их за пояс, сводя с ума одного конкретного детёныша-переростка, просто нелепо повернув ногу на внешнюю сторону стопы, от чего не-вы-но-си-мо изящная косточка на щиколотке игриво выглядывает из-под края штанины. Ну да, Арсений весь – изящество и эстетика в чистом виде, но щиколотки его, это просто перебор. Он весь красивый, да, но его тонкие, хрупкие, ломкие щиколотки – венец творения и воплощение самой красоты. Господи! Антон – совсем-совсем не тот, кто способен оценивать красоту, романтизировать не самые очевидные мелочи и томно вздыхать от переполняющего грудную клетку сердца, но, блять, Арсений – это слишком. Это очень, очень слишком. Антон всегда был доволен своей жизнью, и всякие там сердечные потрясения никогда не входили в его планы, а страдать и маяться всегда было не по правилам, но всё пошло наперекосяк, когда он впервые увидел это совершенство, и теперь буквально всё – не в радость. Чёрт подери – Арсений, хоть и инопланетянец, буквально идеальный весь, от жестов до стрижки, и даже его зачастую нелепое чувство стиля и прекрасного буквально доводят Антона до исступлённой нежной ярости. Впрочем, не «хотя», а «потому что», скорее всего. Больше всего Антон теперь ненавидит, когда на улице холодно, потому что Арсений всё время носит эти отвратительно яркие носки, злокозненно скрывающие от голодного взгляда торжество красоты над здравым смыслом. Щиколотки. Что? Щиколотки. Как вообще можно обращать внимание на столь неприметную часть тела, вообще не приспособленную для того, чтобы быть красивой, да ещё и настолько? Можно же было запасть на что-нибудь более традиционное? Глаза у Арсения – это вообще самострел, какие голубущие и слегка безумные, - ну чем не триггер? Или вот руки – с виду хрупкие и изнеженные, но на деле сильные и уверенные, всегда спокойно-тёплые, плавные в каждом выверенном движении. Ну? А улыбка? Это же вообще убиться можно, когда Арсений улыбается, не от веселья, но от приятных каких-то размышлений. Бёдра, кстати, тоже просто ой-йой-йой, - и это было бы даже логично и наименее травмировало бы психику. Нормальные пацаны же пялятся на бёдра? Ну да, мужские – на страдания по этому пункту Антон изначально накладывает вето, во имя собственного спасения, - но потрясающе сексуальные. Ещё голос у него, Арсения этого, чтоб его трижды, особенно, когда тихий, - просто ложись и прикрывай голову. Широкие плечи. Узкая изящная спина, как у искусно выточенной статуи. Трогательные острые ключицы. Безумные, но притягательные и интересные мысли. Да всё в нём, чертяке, просто идеально! Выбирай – не хочу! Но нет, Антон Андреевич избрал лить слюни на тонкие бледные щиколотки и томно выпирающие на них косточки, которых просто до спазмов в мозге хочется коснуться губами, до головокружения, до звёздочек перед глазами. - Убей меня, - тихо плаксиво стонет Антон, оказавшись в безликом гостиничном номере, в который его, фатально и грустно пьяного, доставил всё тот же верный Дима. – Пожалуйста, просто убей меня. Дима, уложив горе-дружочка на его кровать, не идёт к себе, а садится рядом, невежливо отпихнув едва сопротивляющееся тело к стене, но руку на плечо кладёт ласково и даже участливо. - Ты грустный? - Грустный. - Расскажешь? Антон вертится, ёрзает, пытаясь завернуться в слишком туго натянутое одеяло, и, осознав своё поражение, просто вытягивается у стены в полный рост и звучно икает. Дима сдерживает улыбку и терпеливо ждёт. Уж кому, как не ему, прекрасно знать, что иногда Антону требуется немало сил, чтобы подобрать нужные слова. Он наблюдает, как Антон сводит брови к переносице и дует губы, такой несчастненький и пьяненький, что обнять его охота. - Я просто хочу, чтобы меня трахнул самый красивый в мире парень в уёбищно цветастых носках. Точнее – без этих блядских носков. Пожалуй, к такому Дима банально был не готов, хотя многие годы близкой дружбы, казалось, начисто лишили его способности удивляться. Но сейчас он удивляется, и это – мягко сказано. - Что? Антон повторяет фразу слово в слово, чем начисто лишает Диму надежды на то, что ему показалось. - Антон. - Да… - Давай по порядку, ладно? Антон, преисполненный печали, только кивает, продолжая невидящим взглядом сверлить белоснежный потолок. - Так, слово «я» мне понятно - уже неплохо. Смысл «хочу» мне тоже, вроде как, понятен. А вот дальше – полное мракобесие. Трахнул, прости, - тебя? «Самый красивый», и даже не ты его, а наоборот? Эм… Я верно понял, что мы всё ещё говорим о мужике? - Верно, - ещё грустнее кротко вздыхает Антон, и Дима напряжённо трёт лоб. - Ничего себе, камин-аут. Идём дальше, хотя, признаться, мне и тут уже достаточно. В носках? Тех, что тебя так бесят всё время? - В них самых. Сегодня – особенно бесючие. - То есть, тебя возбуждают носки? Абсурдность каждой фразы заставляет Диму усомниться в том, кто из них тут пьян в мелкие щепочки, но Антон так шмыгает носом, что приходится продолжать максимально невозможный в реальной жизни допрос. - Нет, носки меня бесят. Потому что у него слишком красивые щиколотки – нельзя такое прятать. Хотя, если подумать, то пусть прячет: не хочу, чтобы кто-то ещё на них пялился! Антон вспыхивает – от кончика длинного носа до кончиков торчащих ушей, а Дима отчаянно пытается проморгаться. - Щиколотки, ага. Ясно. Нет, Антон, не ясно. - Они очень красивые… - жалостливо ноет Антон и прикусывает нижнюю губу. – Слишком красивые, просто сдохнуть можно. Идеальные. Я б убил за возможность их потрогать. Постепенно вырисовывающаяся картинка слишком отдаёт эффектом от наркотических веществ, и Дима решительно не хочет верить в то, что осторожно говорит дальше: - Ну... Арс весь очень красивый… - А я о чём! – Антон рывком садится, и покачивается, хватаясь рукой за стену, и от накатившего головокружения забывает смутиться. – Ну, сука, он не просто «красивый», его рожа – это вообще должно быть уголовно наказуемо! Я просто не выдерживаю. Понимаешь? Не выдерживаю. Весь, сука, да как его родителям не стыдно? - Тихо, Антон, я тебя умоляю, не надо так горланить! Я понял, понял: ты словил краш на товарища Попова, и тебя совершенно не волнует, что вы оба, вроде как, парни, и всё вот это вот. Да-да, я запомнил: его щиколотки божественны, и всё остальное тоже, и ты хочешь с ним всякой чертовщины… - И не на один раз! – Антон поднимает палец вверх, и грозит им Диме, глядя совершенно пьяным, жарким взглядом. – А чтобы вообще всегда, ясно? - Ясно мне, я не тупой. - А он – тупой, - опять сникает Антон, - потому что носит эти блядские носки. Дразнится он, что ли? В полемику Дима решает не вступать, только осторожно укладывает на кровать и, укрыв своим одеялом, гасит в номере свет. Антон постепенно затихает, всё более невнятно бурча о красоте и скудных умственных способностях злокозненной своей зазнобы. В наступившей, наконец, тишине, Дима идёт в ванную, чтобы умыться ледяной водой, и долго ещё лежит без сна, силясь осознать всё услышанное. И хорошо бы понадеяться на то, что всё это был лишь пьяный бред, но, пресвятая Мадонна, - он знает Антона слишком хорошо. Этот нелепый огромный ребёнок просто не умеет врать, а стоит напиться – вообще без тормозов пилит всю правду, совершенно не щадя нервы окружающих. К тому же, про бесючие носки он говорит уже давно. Носки. Убиться можно. Утром Антон, похмельный и мрачный, в обнимку с литровой бутылкой минералки, садится на нижнюю полку купе поезда дальнего следования, и просто сверлит окно максимально недовольным взглядом. Погружённый в своё противное состояние, он в упор не замечает переглядок между остальными тремя, скорее готовый послать всех нахер, чем вступать в диалоги. На языке щиплет противным привкусом аспирина, голова кажется стотонной и фатально пустой, как дырявое ведро. Поезд, наконец, трогает с места, и мерный стук колёс немного притупляет боль и тошноту. Антон подпирает щёку рукой, всё так же глядя в окно, и не замечает, как Дима с Серёгой выходят в коридор, а Арсений бросает на уходящих полный сомнений взгляд. Перед тем, как закрыть за собой купейную дверь, Дима уверенно кивает, мол, сделай, как я прошу, и сам всё поймёшь. - Эм… Антон? - Чё? С похмелья Антон всегда грубый и максимально несчастный. Арсений мнётся, всё ещё совершенно неуверенный в том, что задуманная Димой шалость – не дебильный прикол, и просто пристально смотрит на едва напоминающую человека бесформенную кучу у окна. - Слушай… Всё это слишком глупо, но мальчишеский азарт берёт своё, и Арсений просто вытягивает ноги, укладывая ступни на соседнюю полку, совсем рядом с Антоном, всё ещё трепетно прижимающим полупустую пластиковую бутылку к груди. - Не хочу. Я грустный. Вообще-то, Антон – просто максимально милый, даже в таком состоянии. Поэтому Арсений, гонимый максимально странной диминой теорией, мягко тычет ступнёй, обтянутой коротким белым носком, Антону в бедро. - Ну не грусти. - Отвали. Арсений, вдруг широко и хитро улыбнувшись, толкает ещё, чуть настойчивей, и Антон, наконец, отрывается от созерцания унылого пейзажа за окном: сначала недовольно смотрит в глаза, а потом опускает взгляд, и вот ради этой разительной перемены в его лице, наверное, стоило бы сделать вообще всё, что угодно: не сразу, за несколько долгих секунд, несчастная жертва излишних возлияний осознаёт, что видит заветное совершенство так близко – и никаких уёбищных носков! – и просто распахивает глаза широко-широко. В только что помятом лице не остаётся ни следа похмелья буквально в одно мгновение, а взгляд из тусклого и недовольного делается восхищённым и жарким. Наблюдающий за ним Арсений делает какие-то выводы, и только поражённо качает головой, потому что всё это менее всего могло бы походить на правду, но это правда: Антон смотрит на его ноги, на обнажённые щиколотки - откровенно влюблённо, откровенно восторженно. - Ты, блять, издеваешься надо мной… - Немножко, - соглашается Арсений, у которого в голове вообще чёрт знает, что, и логика его недоступна простым смертным землянам, но обтянутая тонкой белой тканью стопа опять касается чужого бедра, уже игриво. – Нравится? - Убери свои грабли, Арс, иначе… - Иначе что? - Я просто за себя не отвечаю. - Мне нравится, как ты смотришь. С явным трудом оторвав взгляд от просто рехнуться какой красивой бледной щиколотки, Антон опять смотрит Арсению прямо в глаза, и невольно тихо жалобно скулит, потому что в голубых бессовестных глазах, честное слово, пляшут черти. - Ну ты пидор, Арс… ты что делаешь? - М… Издеваюсь? Или, быть может, кокетничаю? Даже не знаю, что выбрать. В голове у Антона взрывается пара десятков сверхновых, а в условиях такой всепоглощающей катастрофы как-то не очень получается думать: уронив бутылку и не обратив на это никакого внимания, Антон растопыривает пальцы, сжимает их в кулак, опять растопыривает, словно стараясь приготовиться, а потом обхватывает длинными неверными пальцами хрупкую, полную какого-то невероятного изящества щиколотку и, млея, оглаживает большим пальцем выпирающую под шелковистой кожей косточку. Не встретив никакого сопротивления, он несмело скользит пальцами под край штанины, совсем неглубоко, но и этого движения хватает для того, чтобы всё нутро скрутило восторгом. Арсений, сам откровенно нарвавшийся на это интимное действо, звучно сглатывает и коротко облизывает губы. - Ты в курсе, - неверным голосом тихо спрашивает Антон, - что натуралы себя так не ведут? - Ты в курсе, - Арсений то ли передразнивает, то ли кокетничает взаправду, - что натуралы вот так себя не ведут? - Это камин-аут, я не пойму? - Как минимум – твой, - Арсений улыбается, вот именно так улыбается, чтобы бедняга Антон оказался на грани того, чтобы слететь с катушек. Пальцы на щиколотке чуть сжимаются, несильно, но требовательно, и воздух в крохотной каморке купе делается густым и искристым. - Ты мне нравишься. - Врёшь. - Я хочу тебя ужасно сильно. - Уже больше похоже на правду. - Это не отменяет того, что ты мне… - Слабо сказать, как есть? – Арсений улыбается хитро, и весь подаётся вперёд, словно собираясь вот сейчас услышать признание. Антон краснеет вспышкой, как-то не вполне к месту меняя вектор настроения к слишком юному, и от этого смущается и забывает, как нормально дышать. - Тебе нормально вообще? - Мне? – Арсений, сука редкостная, приподнимает брови, и улыбка его делается вовсе бессовестной. – Мне – да. А тебе? - А я сейчас сдохну. - Вообще-то, ты меня лапаешь. - А тебе так противно. - Почему же? Отнюдь, мне нравится. - Сука. - Но ты меня хочешь. Антон чувствует, что его голова сейчас взорвётся, просто разлетится на тысячу ошмётков, вовсе не фигурально. Очень хочется оттянуть ворот толстовки, а то и вовсе закрыть лицо руками, но для этого пришлось бы оторвать руку от заветной красоты, а это, наверное, хуже даже смерти. Арсений наблюдает за ним, и, явным усилием воли, делает свою улыбку чуть мягче. - Ты такой хорошенький, когда смущённый. - Да пошёл ты. - Ты держишь меня за ногу! – феноменально красивая сволочь смеётся, и смотрит выжидательно, пытливо. – Антон, ну это ты тут меня клеишь, а не я тебя. Я же просто заигрываю. Или этого тебе мало, чтобы понять, что я, вообще-то, совершенно не против вот этого вот всего? Во всяком случае, если ты настроен на что-нибудь поинтереснее разового секса. Голова у Антона всё же взрывается. Нагретая ладонью щиколотка выскальзывает из пальцев, но расстроиться он не успевает, потому что чертяка Арсений просто садится рядом, подогнув под себя колени – сука, прячет самое прекрасное! – тянет руку и проводит тёплыми изящными пальцами по полыхающей и чуть колючей щеке… коллеги? Ну или кто они там теперь друг другу. - Ну? Если ты не будешь дышать, у нас не получится ничего, кроме твоих похорон. - Блять, хватит издеваться. - Извини, правда, я пытаюсь. Просто ты слишком хорошенький сейчас… Антону сейчас по ощущениям лет шестнадцать, и гормоны бурлят в загустевшей крови, просто лишая возможности размышлять логически. Да какая уж тут логика, когда Арсений, вдруг перестав издевательски хитро улыбаться, оказывается близко настолько, что без проблем можно протянуть руки и обнять его за плечи. - Я… я вообще не мастак говорить всякое красивое, Арс… Но ты… ты такой охренеть, какой, что я непросто не выдерживаю. Красивый. Классный. Сексуальный. Просто обалденный, хоть ложись и помирай. - «Ложись» - отлично. «Помирай» лучше отложить лет на сорок-пятьдесят. А потом Арсений, окончательно перестав дразниться, сам целует – коротко, едва заметно, лёгенько. До обидного мало. - Арс… ты серьёзно? - Как и ты. - Я серьёзно, честно. - Ты всё-таки просто убойно милый… Хотя, я был свято уверен, что натурал. - Я был, - немного обиженно бурчит Антон, всей своей нелепой громадой повисая на надёжных плечах Арсения. – Но потом – бдыщ. Твои щиколотки просто меня сразили. - Пожалуй, это самое оригинальное признание в моей жизни. - Я хочу… - … но придётся подождать. Мы, видишь ли, едем с попутчиками. - Бля, точно… Арс, ты серьёзно серьёзно? Арсений, словно только теперь поняв, что говорит с горячим взволнованным подростком, смотрит серьёзно, без тени кокетливой улыбки, которая, если честно, Антону очень нравилась. И целует ещё раз: тоже возмутительно мало, но хоть немного дольше и многообещающе. И Антон прекращает расспросы. - Только, знаешь… меня ужасно бесят твои цветные носки, но, пожалуйста, не носи вот это вот, как сейчас, при других. - Ревнуешь? - И могу убить. Не хочу, чтобы кто-то пялился на эту красоту. - Хорошо-хорошо, не надо убивать. Ты мне на воле пригодишься. Активно изображающие продолжающийся на ходу шумный разговор Дима с Серёжей входят в тот момент, когда Антон, запрокинув голову, допивает воду из найденной бутылки, а Арсений, с самым невинным видом, натягивает повыше очередные весёленькие носки с изображением портрета Ван Гога. Кажется, Дима выглядит слегка разочарованным, глядя на эту картину. - Ну а что вы ждали? – спокойно интересуется Арсений, чья логика просто недоступна смертным. – Порно без смс и регистрации? Так обойдётесь, это мы как-нибудь без свидетелей устроим. Антон смотрит на лучшего друга, кажется, чуть покрасневшего, и тихо стонет. - Дима! Пиздобол, и как тебе теперь доверять?! - А ты такой недовольный, да? Сох бы и сох, между прочим, если бы не я. - Я просто делаю вид, что не понимаю, о чём идёт речь, окей? – Серёжа садится рядом с Арсением, но тот, закончив с носками, пересаживается на полку к Антону и довольно улыбается. - Изволь уж. А когда поезд стуком колёс убаюкивает всех четверых, Арсений осторожно укладывает ноги всё ещё ошалевшему Антону на колени, преспокойненько листая ленту инстаграм в своём телефоне. Но улыбка его делается нежней и довольней, когда он чувствует горячие пальцы на своей щиколотке, хоть и через цветастую ткань. И даже гадать не хочет, что будет дальше. Потому что знает одно – будет просто крышесносно классно. И, возможно, если повезёт, - очень, очень долго. OWARI