Долг или совесть?

      Светильник на столе, как всегда, давал не слишком-то много света. Любой, только вошедший в комнату и не привыкший к царящему в ней полумраку, принялся бы сразу щуриться, а то и притащил с собой ещё одну лампу, утверждая, что с ней было бы светлее, а потому уютнее. Макалаурэ же хватало и этого неяркого сияния, чтобы, погрузившись в свои мысли и воспоминания, несколько торопливо и сумбурно делать записи в потрёпанной, видавшей и лучшие годы, старой тетради с пожелтевшими, покрытыми от времени смутными разводами листами.       Как часто делал до того, он вверял бумаге то, что не мог доверить ни произнесённым вслух речам, ни даже песням. То, что глубоко засело в душе, в мыслях, в памяти и время от времени царапало изнутри, кололо ядовитой иголочкой. То, о чём если не позабыли, то много лет назад перестали даже вспоминать другие, несмотря на вечные уговоры самого себя, не хотело отпускать, напоминало о прошлом. «… Споры и борьба с собственной совестью хуже любого оружия ранят не роа, но фэа. Когда день за днём, год за годом то ли ищешь себе оправдание, то ли пытаешься уговорить себя, что всё правильно, всё так и должно быть. Что иного выхода нет, что вы сделали всё, что могли. Что не следует совершать глупостей и доверяться судьбе, когда отнюдь не ходишь у неё в любимчиках. Что детская вера в свои исключительные силы уже давным-давно не то, чем следует руководствоваться в поступках. Когда едва ли не с замиранием сердца ждёшь любых вестей от разведчиков, отправленных на север, к предгорьям. Когда каждый день твердишь себе, что ни тебе, ни всем прочим братьям нельзя отправиться туда же, и искать, искать хоть что-то, хоть какую-нибудь возможность или зацепку. Когда приходится рассказывать обо всём сначала дяде, а после кузену. И солгать бы, умолчать, сказать полуправду… Нет же. И только просьба ли? Наверное да, просьба. С привкусом горечи и осознанием собственного бессилия что-либо изменить, но уже с пониманием. «Ты только не делай глупостей, пожалуйста…» И взгляд в глаза. Прямой, твёрдый. Родич наверняка считает тебя едва ли не худшим из элдар. Да ты сам временами так думаешь о себе. Ожидание любого ответа… Ругательств, негодования, обвинений… Но никак не простого молчаливого кивка. А спустя время вести, долгожданные и одновременно словно бьющие острым клинком по фэа. Брата спасли. Спас кузен. Сделал то, на что у тебя то ли решимости, то ли безумия не хватило. Понимаешь, что там должен был быть ты, а не он. Пробовать, добиваться своего. Себя подвергнуть опасности, но не давать рисковать кузену, как не позволял этого братьям, от чего отговаривали тебя самого. И вновь вы с родичем стоите напротив друг друга. И снова смотришь ему в глаза. Он молчит, но ты понимаешь, ты думаешь, что это только оттого, что он видит твоё раскаяние и не желает бить ещё больнее. Он слишком благороден и сдержан, чтобы высказать всё то, о чём наверняка думает. А вот на старшего получается посмотреть едва ли не через силу... Страшно. Да, страшно от ожидания того, что увидишь в его взгляде отнюдь не радость встречи и не привычную теплоту. Он сейчас не может так же как всегда хорошо контролировать свои эмоции. И кажется, что увидишь в светло-серых, почти стальных глазах брата боль, ненависть и презрение, а может и вовсе отвращение. Ты напоминаешь себе, что целитель, что можешь помочь. Привычно берёшь его руку в ладони. И чувствуешь, что пальцы твои дрожат, выдавая тебя с головой. И мгновение за мгновением ждёшь, что кисть его дёрнется и выскользнет, а он отвернётся, так и не сказав ни слова, или же выдохнет что-то сквозь зубы, чтобы точно не осталось сомнений, что уж этой-то встрече он совершенно не рад. Рука у брата холодная, непривычно тонкая и кажущаяся хрустально хрупкой. Смотришь на его пальцы, не решаясь поднять взгляд выше. Тщетно пытаешься согреть их между ладоней. И ждёшь. Но проходит минута, другая, брат неподвижен… То ли спит, то ли находится в забытьи. Облегчение? Наверное. Не сейчас… И сам замираешь на время, боясь спугнуть эту неподвижность, этот затянувшийся миг… Вскидываешь голову на новый, невнятный и странный звук. И натыкаешься на его взгляд, направленный прямо на тебя. Вот только там страх, смешанный с отчаянием и болью. А лицо, и без того не радующее красками, бледнеет ещё сильнее. И бескровные губы беззвучно шепчут что-то… И пальцы приходится разжать, выпуская его руку. А он словно бы закрылся, отгородился непроницаемой стеной. Ты понимаешь, что это последствия плена, что в такой реакции виновны тёмные, долгие годы не оставлявшие его в покое. Но под гнётом своих мыслей, страхов и переживаний кажется, что это реакция именно на тебя, и иной быть просто не могло. И ты отводишь взгляд, стараясь смотреть куда угодно и на что угодно, лишь бы не видеть его лица, его глаз, не чувствовать резко рванувшей во все стороны невидимой, но так прекрасно слышимой тобой волны отторжения и какой-то усталой, обречённой ярости. «Когда же вы уже оставите меня в покое…» — Шёпот почти на грани слышимости. И ты впервые не знаешь, даже не представляешь, что делать, что ответить ему… Рядом оказывается кузен, которого ты до этого и не замечал вовсе. Он заговаривает со старшим, отвлекает его внимание на себя, успокаивает. Брат слушает. А ты не слышишь слов. Сидишь, замерев, стараясь не привлекать к себе внимания. Ждёшь. Вслушиваешься в его Мелодию. И вот она становится тише, спокойнее, постояннее. Но это опять не твоя заслуга. Опять старшему помогаешь не ты. Опять бессилен что-либо сделать. Когда оба отвлеклись на разговор между собой, тихонько покидаешь комнату. Пока не время, всё ещё не время. Твоя помощь не принесёт пользы. А там снаружи братья ждут твоих слов, твоего рассказа. Вот только по твоему лицу, по твоим глазам делают не те выводы, что надо бы. И тебе приходится их успокаивать. Это сделать удаётся. Не удаётся успокоить и переубедить себя. Идёт время. Ты разрываешься между по-прежнему никуда не девшимися делами и заботами, желанием вновь увидеть брата и страхом, что всё повторится вновь. И снова приходишь. И снова того разговора, что так нужен не только тебе, но вам обоим, не получается. Старший ещё слишком слаб. Ещё слишком сильны его внутренние барьеры. Ещё долго после того первого случая мучают его, остаются слишком реальными чудища, кошмары и образы прошлого. Ты ждёшь, стараешься не натворить глупостей и ошибок больше, чем уже натворил. И каждый раз всё равно неосознанно отводишь глаза. Идёт время. Ты появляешься рядом с ним всё чаще. Всё чаще вы заговариваете. Всё дольше эти разговоры. Но по-прежнему к нему ночами приходит память. По-прежнему его пальцы тонки и холодны, и нет в них былой силы, уверенности и твёрдости. По-прежнему нет-нет, а промелькнут в глазах эмоции прошлого, а на лицо вернётся холодная, безразличная маска. И ты уже всё знаешь, всё понимаешь, но в эти мгновения внутри всё равно сжимается колючий и тяжёлый комок, а кончики пальцев предательски дрожат, и возвращается так и не отпустивший тебя до конца страх. Идёт время. Вот брат уже вернулся в ваш лагерь. Вот всё успокоилось, вошло в обычную колею. Но ты замечаешь, как изменился брат. Внешне и внутренне, и не понять даже сразу, как действительно сильнее. Иногда ты смотришь на него и почти не узнаёшь. Особенно это проявляется после захода солнца, когда на лагерь опускается темнота ночи. Меняется всё. Походка, движения, манера держаться, речь, выражение лица, особенно глаз, даже голос и тот едва заметно понижается, становится чуть более глухим и хриплым. Идёт время. Однажды брат буквально ловит тебя, когда почти пробегаешь мимо, занятый каким-то делом. На слабые возражения отвечает, что дело могут доделать и другие, а вам нужно поговорить. И ты соглашаешься, потому что действительно нужно, давно уже нужно. И вы говорите. Говорите долго, до самых сумерек. А потом ты поёшь… Поёшь те песни, что не пел уже так давно, с самых благих дней Амана. Он слушает. А после засыпает прямо в кресле. И впервые спит без всяких снов, и плохих, и хороших… А ты потом не можешь вспомнить подробностей вашего разговора, как ни стараешься. Знаешь только, что страхи оказались глупы и напрасны… И хоть они не оставят тебя до конца никогда, но всё же станут заметно слабее. А совесть если и не успокоится, то хотя бы не станет тревожить более горькими и болезненными напоминаниями…»       Лист заканчивается. Серебряное перо падает на стол рядом с тетрадью. А Макалаурэ почти без сил откидывается на высокую спинку кресла, закрывая глаза. Кладёт кончики пальцев на виски. Тихо вздыхает.       Он устал. Очень устал. Не столько записывать, сколько переносить слова из фэа в рукопись. Но дело, занявшее весь вечер, закончено. Вот и всё. И эту страницу истории он сегодня закончил переносить на бумагу. А завтра… Завтра перевернёт и продолжит писать дальше. А может быть, уже не завтра, а позже. Или же и вовсе не продолжит… Так и останется старая тетрадь лежать на столе, заполненная записями лишь на треть. Кто знает…       Делать в ней записи тяжело. Потому новые и появляются очень редко. Но сейчас, как бывало всякий раз и раньше, менестрелю стало чуть легче…