Души* прекрасные порывы

«Рисование — умение пробиваться через невидимую железную стену, которая стоит между тем, что чувствуешь и тем, что можешь». В. Ван Гог «Письма к брату Тео» Эпиграф от лица Вики Уокер.

«Мне представляется абсурдом, когда люди хотят казаться другими, чем они есть на самом деле» Ж.-Ф. Милле. Эпиграф от лица Мальбонте.

      Из цитадели в школу я вернулась сама не своя. Меня рвало и разрывало на части от омерзения к ситуации, к себе, к матери. Она убила Йора лишь ради сохранения тайны нашего происхождения. Мою психику четвертовало на части от того, что умом-разумом я её понимала. Мать поступила столь расчётливо подло, так грязно и недостойно ангела и, более того серафима, из чувства самосохранения. В первую очередь, она хотела выжить сама, но тем самым и мне давала шанс уцелеть в планируемой Эрагоном зачистке потомков антагонистов. А уже, во вторую очередь, ей было необходимо сохранить свой статус и власть. Как демон, я её понимала, но чувствовала отвращение от того, что она-то демоном не являлась. И если само деление на ангелов и демонов было для неё — пустой формальностью, то Мальбонте для неё не столько враг, сколько ненужный конкурент на пути к собственной власти. И уничтожить его она хочет лишь для упрочения собственного авторитета в глазах Небес. Его антагонистичность якобы равновесию для неё вероятнее всего такая же пустая формальность.       И чувствуя эту грязь ещё и под собственной кожей, — я не снимала с себя ответственность за попустительство и невмешательство в убийство архангела, после крайне верных слов матери — я ушла в душ. Поток холодной ледяной воды чуть отрезвил меня. Горячих и тёплых струй я не добавляла вовсе. Желала заглушить душевный дискомфорт — физическим. На мгновение мне это будто бы помогло и позволило отправиться в кровать. Но уже в ней меня снова накрыли с головой пренеприятнейшие чувства. Я не видела существенной разницы в средствах и методах трёх, — чёрт бы их подрал!.. — трёх противоборствующих сторон! Я закричала в подушку, но она поглотила мой крик.       Не уверена точно на что, возможно на отголоски моего вопля, среагировала Мими: — Что случилось?       Сонная взъерошенная она выглянула из-под натянутого на голову одеяла. До начала боевых действий и открытого противостояния демонесса никогда не спала так. А теперь вечно по ночам ищет защиты у куска ткани. Боится в отсутствии контроля, во сне, оставить открытым миру пусть и малую, но часть своего тела. — Всё нормально. Спи, — я постаралась сделать голос лёгким, добавив в него нотку веселья.       Уж не знаю, поверила она мне или нет, но Мими кивнула и снова накрылась одеялом. Скорей всего дьяволица посчитала бесполезным лезть, куда не просят.       Мы с ней в последнее время изрядно отдалились друг от друга. Я всё больше предпочитала в свободное время компанию собственных беспорядочно-хаотичных мыслей. Волевое решение против чего я, я приняла давно, но всё никак не могла понять, за кого мне быть правильнее. Пока Мальбонте был мифом или скорее позабытой большинством личностью, обросшей легендами, слухами и мифами, я не сомневалась в выборе стороны.       Теперь же… теперь всё было куда сложнее. Не обстоятельства, вызванные его вмешательством, а его личные хода и приказы лишили меня земной жизни. И несмотря на то, что я жива, я — лишена отца. Лишена того, кто меня безмерно любил, заботился обо мне и растил с пяти лет. Он, оставшись без жены и так и не найдя новой супруги, не желал изменять даже памяти о Ребекке.       Не накалённая до предела Мальбонте обстановка в школе вызвала смерть моего друга Сэми. Его убил Фенцио и сделал он это явно не без дозволения Маля. Кончину Лоры и казнь Винченсто тогда в лагере, в его кабинете, я приплела до кучи. Это была попытка скрыть самую сильную боль, что он мне причинил своими действиями. А покушения на жизнь и волю тех, кто мне дорог — это покушение на меня саму. Да, он частично услышал то, что терзало меня больше всего. Но сказать это прямо, не обтекаемо, в лоб, у меня не хватило сил. Сил, а не смелости. Я испугалась выставить себя перед ним полной кретинкой с набекрень расставленными приоритетами. Потому и посчитала, что даже вызвать его гнев куда-как безопаснее. Это, по крайне мере, лучше, чем вспарывать собственную грудь так, что станут видны все порывы нагой души.       А после… после, чтобы разобраться и понять правдива ли его «исповедь», я посчитала, что её подтверждение необходимо получать из уст его врагов. Ведь я помнила слова Фенцио о том, что он умеет подделывать, видоизменять и корректировать видения. Что ж… получила я необходимое мне подтверждение. Получила. От самого Эрагона получила.       Так же Мальбонте сказал, что не будет врага беспощаднее его. И мне для полной определённости и осознанности своих действий пришлось заставлять себя снова узнавать его, как врага. Того врага, который сказал, что начал мыслить более трезво.       Тут-то и началось «безудержное веселие» перехода минного поля. Ни для одной из сторон я не была своей. Убить меня вновь, на этот раз окончательно, могли и те, и другие. Что меня спасало?.. Умение спустя время, гораздо позже критической точки события, на коленке сооружать адекватное, логичное и целесообразное объяснение своих действий? А то в первый момент ляпнешь, как думаешь, а опосля разгребаешь. Пытаясь вменяемо объяснить, посредством дополнений к уже сказанному, что ты — не за Мальбонте, умалчивая о том, что ты за Его идеи и возможно только пока не за него самого. Отчего и приходится действовать самостоятельно, крутя порой такие несуразные финты ушами, в которых без пары десятков литров глифта не разобраться.       Меня порой посещала мысль, что совет серафимов с матерью на пару пока сохраняют мне жизнь только потому, что меня хранит тот факт, что заказчик моего убийства — Маль.       Я взглянула в сторону окна. Через него в комнату проникал, струясь свет.       — Полнолуние, — безразлично констатировала факт я.       Взгляд сквозь оконную раму скользнул дальше. Шпили школы казались длиннее и внушительнее в полумраке лунного сияния ночи. Я оглядывала горизонт, останавливая фокус зрачков то на облаках, то на крыше… И именно в этот момент мужской силуэт на ней приковал к себе мой взгляд. Приковал до неимоверности прочными, словно нерушимыми, цепями, не позволяя ни отвернуться, ни даже моргнуть. Это был Мальбонте.       Не узнать эту фигуру с прямой осанкой и будто бы военной выправкой, крупногабаритными крыльями, тело которой может застыть подобно монолиту, я была просто не в состоянии.       «Помяни чёрта, он и появится! Видимо можно даже мысленно помянуть…», — промелькнула на самой периферии сознания мимолётная мысль.       Он стоял на крыше и смотрел на меня, не шевелясь, не маня, просто наблюдая. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, сильнейшему внутреннему обстоятельству, бороться с которым не было ни сил, ни желания, ни возможности, я распахнула окно и полетела к нему, к Мальбонте. Влекло меня на встречу опасности, вероятной гибели и как ни странно душевному покою отнюдь не разумом, не сердцем — чем-то иным. Притяжение было настолько невероятным, что мне начало казаться, что вокруг него существует настроенное лично на меня гравитационное поле.       Когда ноги коснулись покатой крыши, я остановилась, сложив крылья за спиной. Мальбонте тоже не двигался, исключительно смотрел на меня. Но и этого было много. От его пристального вечно изучающего с интересом патологоанатома обстановку взгляда было ни спрятаться, ни скрыться.       Я сделала несколько шагов вперёд и наконец обрела голос:       — Что ты здесь делаешь?!       И хоть высказаться хотелось куда грубее, я сдержалась. Накал, недовольство и определённая доза давления в речи чувствовалась и так.       — Не боишься меня? — глаза сверкают уже привычной насмешкой, а губы искривлены в ухмылке.       Но всё равно заметно, что ему придётся по вкусу то, что его предположение может оказаться верным.       — Это просто видение, я знаю, — отвергла я возможность того, что он действительно прилетел в одиночку на вражескую территорию просто на меня посмотреть.       Для меня было сомнительным, что он меня считает настолько отбитой суицидницей, что непременно войдёт в диалог с тем, кто считает её врагом, да ещё и при прошлой встрече вырвал ей крылья. Хотя… если он способен видеть, что происходит в моей жизни в режиме реального времени, как то временами могу я, то… основания так считать у него есть. А я порой к тому же ощущала изменения наших с ним взаимоотношений и в его отсутствие.       — Да, видение, — вроде согласился со мной Мальбонте, но своим согласием наоборот породил смутные сомнения в правильности моего вывода.       Он поднял, а затем протянул к моему лицу руку, что замерла, не коснувшись скулы просто рядом с ней, на какой-то установленной им самим специфической дистанции.       — Но я могу сделать тебе больно, — просто, как нечто само собой разумеющееся, возвещает Мальбонте.       Вот интересно, он сейчас имеет в виду физическую боль? А то душевную, по моим личным впечатлениям, он вызывает довольно часто, при том, навряд ли, сам того желая, её причиняет. Но в таком случае так же придётся признавать, что он после этого так же специально восстанавливает моё психическое здравие.       Холодный палец Мальбонте всё же нарушил возведённую им самим преграду и коснулся моей щеки. Ощущения были, как наяву, и я вздрогнула от осознания двух довольно пугающих объяснений происходящего: он либо реально здесь, и это не сон, либо наша с ним связь укрепилась настолько, что её возможности нарушают все мыслимые и немыслимые границы. Мальбонте, словно почувствовав моё состояние, тут же опустил руку.       — Мы с тобой дальние родственники. Ты знал об этом?       Мальбонте взглянул в мои глаза с каким-то нездоровым интересом. Мне аж на миг показалось, что он посчитал, что этот вопрос задан с целью узнать не был ли тот поцелуй с ним, ещё как с Бонтом, близкородственным инцестом.       — Настолько дальние, что это не имеет значения, — с этими словами он сел на самый край крыши и свесил ноги.       А я от его ответа уверилась в том, что именно так он и посчитал.       — Так значит, ты знал? — я пребывала в твёрдой уверенности, что ему самому было бы выгоднее сообщить это мне прямо.       И сделать это надо было ещё в лагере.       Будь его слова первым источником этой информации, я бы ассоциативно, подтвердив их из материнских уст, связала бы это с, возможно невольным, но предостережением от взаимодействий с советом серафимов.       — Ну конечно, я знал.       — Тогда зря не сказал об этом, — устало проговорила я.       Промелькнула мысль, что он либо из-за моего неподдельного интереса к его личности там в лагере сильно рассчитывал на то, что я поверю ему на слово и однозначно встану на его сторону, либо не допускал и возможности, что нам удастся оттуда сбежать.       — Почему? — насмешливо спросил Мальбонте. — Тебя настолько взволновала эта информация? Между моими родителями и тобой колен надцать, если не больше.       Вот тут в моих глазах промелькнул самый настоящий ужас. Я осознала масштаб задуманной катастрофы!..       — А мне ещё казался отморозком тот, кто карал до третьего и четвёртого рода детей за вину отцов! Рекорд безумия побит!.. всё познаётся в сравнении, — я чуть не подскочила от переполнявшего меня гнева.       Я прекрасно понимала, что при таких уходящих в глубь веков связях… могло быть слишком много, в том числе и нежеланных женщинами, детей. Слишком много изнасилований, хотя бы только из-за бушевавших чрезмерно часто войн. Решение Эрагона уже вполне уместно называть геноцидом малого народа.       — Ты пояснишь, о чём ты? — как всегда серьёзно, но я так и не поняла спокойно или нет, поинтересовался Мальбонте.       — Не важно, о чём я. Это не имеет для тебя значения, как ты сам и сказал, — решила отплатить той же монетой я.       Я довольно быстро пришла к выводу, что у Эрагона весьма большие шансы вскоре умереть. Мальбонте довольно давно обозначил одной из главных стратегических целей цитадель… А ещё есть мать, которая тоже на этот счёт может подстраховаться.       Мальбонте одарил меня после сказанных мною слов каким-то странно многозначительным взглядом. На его губах вновь заиграла усмешка. И мне стало ясно, что подобная дерзость, спущена на тормозах, лишь за счёт того, что ему до боли понравилась узнаваемая, до невозможности родная, манера речи. Его манера, его стиль, прозвучавший из моих уст.       От этого меня прошиб холодный пот. Ненамеренное сближение. Бесконтрольное. Если были моменты, когда я умышленно сокращала меж нами расстояние, то чем дальше это заходило, тем более бессознательными становились процессы взаимного притяжения, растущего из схожего образа мысли и действий.       Я ощутила, что мне в срочном порядке необходимо увеличить дистанцию, не то я слишком импульсивно отдамся в его распоряжение. И хуже всего, что даже не в любовно-сексуальном смысле!..       — Ты убил меня! — вырвалось из меня то, далеко не единственное, что до сих пор удерживало меня от полного принятия Его и его стороны. — Лишил земной жизни.       То, что мёртвой меня на данный момент назвать было нельзя, я знала чётко. Рядом с ним я ощущала себя слишком живой. Во многом ещё и благодаря тому, что рядом с ним я вечно ощущала себя на грани жизни и смерти, что до предела обостряло любые чувства. И не важно положительный или отрицательный характер они для меня имели.       — Я был тогда сосредоточением всего тёмного, что было во мне. А ты была для меня какой-то смертной, которую я никогда не видел. Вы все были для меня лишь образами… пешками. Мне нужно было убить как можно больше пешек, чтобы поставить королю шах и мат. Всё просто, — с присущей ему жёсткой прямолинейностью отозвался он.       Я уже давно заметила, что несмотря на все заявления о вынужденности своих деяний, он их не столько оправдывает, сколько констатирует. Мальбонте не перекладывает, а разделяет вину за них с остальными. И дать точный ответ прав он или не прав, что судит именно таким образом об обстоятельствах и ролях окружающих в них, было невозможно. Это определённый взгляд на вещи. Это его взгляд. И он имеет место быть. Ни больше, ни меньше.       — Так вот в чём кроется причина всего… нашей связи… она в нашем родстве, — чуть не скривилась я от излишне материалистичной причины на Небесах.       — Да. Способности твоей матери — результат того, что в ней течёт кровь бессмертных. Но могу отдать ей должное — в ней это проявилось меньше, чем в тебе. Она много добилась благодаря своему стержню. Часть моей силы осталась в тебе по той же причине. Любой другой бы умер, но не ты и не твоя мать, — Мальбонте говорил это крайне спокойно, в чём чувствовалось уважение к той, кто уж точно являлась его врагом.       Я не смогла этого не оценить. Как бы я сама не относилась к матери, а они между собой являлись главными и стоящими друг друга противниками. Тут даже совет серафимов уходил на второй план, ибо он в большей степени бездействовал и сосредоточился исключительно на защите цитадели, буквально бросив на растерзание злым мятным ветрам школу.       — Так поэтому ты хочешь, чтобы я была на твоей стороне? — я не стала уточнять и акцентировать какую именно из нескольких названных им причин, я бы предпочла.       Он никак не отреагировал на этот вопрос, будто проигнорировав сам факт того, что он был задан.       Я тоже села на край крыши, — устала стоять, да и ноги немного затекли — но сделала это чуть в отдалении от Мальбонте. Это была, своего рода, мера предосторожности. Вот только в большей степени боялась я не его, а себя рядом с ним. Порой ему хватало одного взгляда или случайно оброненного слова, чтобы мне приходилось с превеликим трудом скрывать своё возбуждение от того, что он всего лишь находится в шаговой доступности. Накрывавшее меня тогда безумие — иначе не назовёшь!.. — не давало трезво мыслить, здраво судить. В такие минуты хотелось чуть ли не принести себя в жертву во имя Огня… не важно чьего… его огня… моего… нашего общего. Хотелось вспыхнуть, а не тлеть!.. Что угодно, лишь бы не чахнуть!..       И приходилось усиленно душить этот прекрасный до ужаса порыв, ибо поддавшись ему для меня пути назад уже не будет. Последний мост обратно, канатная верёвочная лестница, переброшенная через пропасть, будет сожжена этим Огнём.       — Мама никогда не встанет на твою сторону, — сообщила я ему то, что он и так знал.       И потому Мальбонте спросил и в его тоне мешалась насмешка, интерес и явная провокация: — А ты?       — Если я встану на твою сторону… если ты выиграешь эту войну… К чему это приведёт? Тобой движет одна лишь месть или ты действительно стремишься к Равновесию? — задавая этот вопрос мне важно было понять насколько он сознательно сочетает личное с общественным.       То, что он это сочетает, было видно по его действиям. Словам бы я в этом деле не поверила. А в действиях… вспоминалась предвоенная буря в школе и наводимый им шорох довольно точечными ударами. Меня тогда у горящего дерева, при ритуале, даже удивил тот факт, что убийства были нужны, в первую очередь, для того, чтобы Он обрёл материальное тело. Но до раскрытия им, посредством Фенцио, карт я могла оценить лишь производимый на массы эффект. А он тогда подло, беспринципно, однако от этого не менее виртуозно показал, чего именно ждать от системы, а так же от школьной администрации. Показал, что будет, если нестираемые — спасибо тем же Небесным порядкам! — противоречия резко вскрыть. Это необходимо было для осознанности масс, хоть и культивировало Его личность.       — Мною движет месть. Я хочу убить Шепфа. Но мне не нужны бесконечные кровь и смерть, — вновь открыто и конкретно и вновь не вполне о том, о чём я спрашивала отозвался Мальбонте.       Его взгляд осматривал школу. Он на мгновение задержался на башне, но резко, будто насилу, был переведён.       И я поняла, что, если я не задам вопрос в лоб, он так и уйдёт от ответа, формально ответив на заданный мною вопрос.       — Ты сказал, что твой основной мотив — возмездие (Немезида и прочее…) Шепфа. А так же… чего тебе НЕ надо после победы. Меня больше интересует, что тебе НАДО после неё. Какова цель? Сомнительно, что просто убить Шепфа и отойти в сторонку! Со стороны цель выглядит, как снести всю верхушку существующих порядков. Так какие порядки ты навести хочешь? — всё-таки не выдержала и спросила я.       Это было для меня самым животрепещущим моментом в выборе стороны. Ибо существующие порядки мне не просто претили, а вызывали омерзение… Существовала возможность их изменить. Но менять задолбавшее меня шило на неизвестное мыло, как-то не хотелось.       Мальбонте удивлённо посмотрел на меня. В такие моменты, когда маска спокойного безразличия слетала с его лица напрочь, он неимоверно начинал напоминать Бонта.       Я аж вздрогнула. Сначала привыкаешь к полной детской открытости Бонта, потом к чуть ли не хладнокровной «морде-кирпичом» Мальбонте. А со временем начинаешь любоваться на переходные состояния от одного к другому. Наверное, к этому тоже можно привыкнуть. По сути, сделать это даже легче. Абсолютно человеческий разрыв меж абстрактными сторонами добра и зла. Родной. Знакомый. Земной. Может, от того с ним и легче? В нём единственном из Бессмертных помимо Непризнанных можно увидеть Человека. Свободного в выборе стороны хоть и, в его понимании, эта свобода ограничена чужими ожиданиями. Оттого-то он и выбирает добровольно-принудительно сторону своего демона.       — Тебе не кажется, что это — делёжка шкуры неубитого медведя? — немного устало поинтересовался Мальбонте.       Видимо он не ожидал, что я стану настаивать на более конкретном и обширном ответе, что же будет после.       — План, что выглядит, как: «На месте разберёмся»? — предположила самое худшее я. — Знаешь, на Земле у многих было такое суждение: «Хочешь новый мир построить? Так иди, вперёд, дерзай! Но, если строить не умеешь то, хотя б не разрушай». Так план какой-то на будущее есть?       — Штрихами, — процедил Мальбонте сквозь зубы, поняв основной камень преткновения пред нами. — Пока не до того.       — Ну, хоть так, — с облегчением вздохнула я. — Ты понимаешь, что я ненавижу систему, сложившиеся порядки, законы и морально-этический кодекс? Я желаю их разрушения. Шепфа для меня лишь помеха в этом деле, ибо всё творится с его одобрения или, как вариант, попущения. Моя ненависть направлена не на личность, а на порядки, которые эта личность считает допустимыми. Так что для меня самое важное, какие порядки образуются у победившей стороны.       Мальбонте кивнул на его губах всё так же играла ухмылка, но вот на этот раз она была не насмешливой. Он понял к чему весь этот разговор и, оттого в нём поднимался азарт через его ведение постепенно убедить меня в окончательном и бесповоротном принятии его стороны.       — Понятно. Интересно только то, что больше не говорим о средствах и методах достижения целей… — а вот тут… уже и в тон, и в мимику вновь вернулась насмешка.       — Не говорим, потому что насмотрелась на средства и методы других, более того серафимов, — объяснила, почему так вышло, я.       — Так ты всё же на моей стороне? — сдержать облегчённую улыбку Мальбонте стоило больших усилий.       Я тихо фыркнула в сторону:       — Словом я тебе ни разу ответа на этот вопрос не давала. И пока не дам, — всё так же обозначала границы я.       — Что-то ещё подлежит обсуждению? — ухмыльнулся он, проводя указательным пальцем руки по моей скуле, и заканчивая этот жест, когда он прикоснулся к шее.       Моё тело тут же отозвалось дрожью желания и страха. Только мои опасения опять были связаны не с ним. С собой. Теперь уже мне стоило огромных усилий держать себя на коротком поводу.       — Не обсуждениям — действиям, — Мальбонте нахмурился, и мне пришлось спешно продолжить, чтобы он не понял мои слова превратно. — Или ты думаешь, что тогда в лагере… я тебя провоцировала, проверяла граница дозволенного в моём подвешенном состоянии, и вообще порой вела себя излишне нагло просто так? Мне необходимо было понять твоё отношение к тем, кто не вписывается в привычную картину миру: подчинённых и врагов.       — Ты упустила деталь. Ни к кому другому такого отношения не было б. Всё было бы гораздо проще, — довольно грубо отрезал Мальбонте.       Я подобрала одну ногу под себя, сгибая её в колене, сложила на него руки и умастила туда подбородок.       — Я это поняла ещё там. Сначала: «Ты не можешь ничего у меня просить и тем более требовать», а потом: «Даю вам пятнадцать минут». Я изначально надеялась на отрицательный ответ. Потом бы задала вопрос о логичности и целесообразности отказа той, кто не определился. Мне нужно было понять форму твоей мысли, что сделать было бы во много раз сложнее, дай я точный ответ. В таком случае, я была бы уже вписана в привычную картину мира. А так?.. Но так или иначе ответ я получила вполне удовлетворительный… для меня, а не вообще. К сожалению, удовлетворительный ответ базировался на моём феномене!       Мальбонте слушал меня спокойно, к проговорённому отнёсся крайне серьёзно и выдал вердикт: — Ты меня изучала.       — И до, и после. Когда я действием для тебя перешла в разряд врага (мне нужно было узнать какой из тебя враг по факту, а не по личной оценке кого-либо), я не делилась никакими сведениями, которые узнала, с уже моими врагами. А это для меня могло дорогого стоить. Хоть мать удалось после совета осадить тем, что мне не вполне ясно, что ей надо в плане информации о тебе: рост, вес, размах крыла в полёте, ширина плеч, мимика, естественная жестикуляция, резкость-плавность движений, краткость речи при отдаче приказов, привычка рубить с плеча в суждениях, приколы в виде подражания акулам? То, что в вербовке и агитации ты крайне мало понимаешь? Уделяешь больше внимания внешним обстоятельствам (силе, статусу, авторитету), практически забывая про наличие внутренних, того же мировоззрения и убеждений, симпатий, антипатий, чувств? То, что ты сам не всегда понимаешь, кто ты? То ты и есть Бонт, то его больше нет, то выясняется, что это именно твоё историческое имя. Во, оно ей в войне поможет! Последнее скорее помешает, ибо настолько полно я ей этого не раскрывала. А демонам она и так не доверяет, опуская то, что у тебя в армии ангелы всё же есть. Так вот, некоторое из этого она и сама могла на поле битвы заметить.       Мальбонте, не выдержав, расхохотался и впервые в его смехе не было горечи: — Ты превратила материнский допрос в клоунаду!       — Ну… умственных калек обычно же не трогают!.. — отшутилась я.       — Так я не понял, тебе надо, чтобы я тебя до сих пор врагом воспринимал? При том, что, грубо говоря, враги у нас одни и те же… — с внезапной долей сомнения спросил Мальбонте.       — Мать на совете говорила, что твоя следующая цель лежит в пределах цитадели, — несколько обтекаемо начала я, — То есть во время битвы в её стенах мне необходимо в глазах окружающих оставаться, пусть и под вопросом, но твоим врагом. Так я получу лучшее понимание того, что происходит. При твоём чёрно-белом делении мира на своих и чужих, я так понимаю, я так же останусь для тебя врагом.       Мальбонте глубоко вздохнул, видимо силясь понять выверты моего сознания, и решил перевести разговор в другое русло:       — Когда я был маленьким, на месте этой школы стоял городок. Тогда только шли разговоры о её строительстве.       Он посмотрел на меня.       — Ты пришла в этот мир так поздно. И чтобы ты родилась, моих родителей нужно было сослать. На лице судьбы всегда горькая усмешка.       Настолько меланхолических рассуждений я от него не ожидала.       — Что с тобой? Ты прощаешься со мной?       Он снова поднял на меня острый взгляд, будто удивившись, что я почувствовала его состояние.       — Впереди война. Ты можешь умереть. Может, даже от моих рук, — последняя фраза прозвучала так, словно являлась ударом плети, в которой помимо кожаных шнурков прятался стальной тяжёлый и плотный шарик.       — Ты так просто об этом говоришь, — постаралась как можно более безоценочно отметить я.       — Я не хочу казаться кем-то, кем не являюсь, — с этими словами он поднялся и властно поднял меня.       Тело вновь среагировало на его прикосновение, вызывая сотни, а то и тысячи мурашек. Лицо обдало жаром, проявилась краснота смущения. Не перед ним… не перед ним — перед собой. Я уже не знала, как хоть от кого-то из нас сокрыть моё желание, моё влечение к нему. Когда хватает одного взгляда. Одного прикосновения. И разум ввергает в безумие страстей.       Его движение вышло слишком резким и, от того моя нога соскользнула с крыши, не встретив опоры.       — Ах!       Сердце в груди замерло и всё, на что меня хватило это — междометие, сорвавшееся с губ вместо крика.       Но Мальбонте успел обхватить меня за талию, что никак не отразилось на его каменном сосредоточенном лице.       Зато отразилось на моём. Мы тут недавно договорились до того, что в его видении мира, я так и осталась ему врагом, а он не даёт мне упасть! Более того… падение меня не убило бы, оно предвещало бы только боль. Он не допустил и её!..       — Я убил тебя, но подарил бессмертие, — я изогнула бровь, памятуя о том, что теперь я просто трудноубиваема, а не бессмертна. — Людская жизнь ничего не стоит, потому что она, как пробник, перед чем-то большим. И всё же я прошу прощение за это. Прошу прощение за каждую смерть по моей вине, что ранила тебя. И если так выйдет, что мы столкнёмся в схватке, прости меня уже сейчас за твоё убийство и убийство других, кто встанет на моём пути. Потому что это — война.       Его лицо исказилось болью и грустью, и лишь безапелляционность речи осталась неизменной. И я вновь уверилась в том, что на ныне живущих родственников ему плевать. Раз уж людская жизнь для него ничего не стоит. Она-то тут чуть ли не для всех ничего не стоит, ибо человеческий выбор и для ангелов, и для демонов, в первую очередь соперничество меж собой. Но всё же… непонятно перед чем же это пробник-то? Какое ж это большее, если речь не заходит о Непризнанных? Вечные муки ада или вечная скука блаженного рая?       Он замолк.       А я, дослушав поток извинений до конца, поняла, что меня полоснули ножом по сердцу. За самую серьёзную боль, причинённую мне им он так и не извинился. А именно она сильнее всего отталкивала меня от него.       — Ты упустил одну мою потерю. Потерю друга и доверенного лица, потерю того, кого я, возможно, смогла бы полюбить. То, что Он — не мёртв, не говорит о том, что дружба и доверие живы. То, что ты Его не убивал, не говорит о том, что к нему не было применено насилие. То, что Он жив и здравствует, не говорит о том, что Его не подавляют. И если сейчас я ещё могу понять, зачем, ради какой необходимости Его подавляют, то при том ритуале… хоть убей не могу! Или ты сам с собой договориться не в состоянии?       — Он не стал бы меня слушать. Испугался бы. Отверг, — мне вновь в его глазах почудилась боль и далеко не её отголосок.       — Так уж бы и не стал! Ему самому в том положении было некомфортно. Его самого начали терзать сомнения в том, что он помнит, чего не помнит и насколько специфична его память. Он сам начал, думается мне, во многом сомневаться при том, устроенном мною представлении в неглиже! Копнуть под это… достойно аргументировать и дело в шляпе!.. — на взводе выдала я.       — Это было бы долго, — всё же признал возможность подобного Мальбонте. — А счёт тогда шёл на мгновения. Помешать могло что угодно и в какой угодно момент! И моя тёмная сторона не считала, и не считает, светлую отдельной личностью, а потому не считала это и насилием, это было — воссоединение. Но да, если это для тебя важно, могу извиниться и за это. Моя вина в этом хотя бы есть…       Я всё так же прибудучи навесу, в его руках, утыкаюсь лбом в его плечо. Плакать не тянуло, слёзы давно высохли.       — Я настолько неприятный для тебя суррогат дружбы, доверия и возможной… любви? — вопрос звучит болезненно, несмотря на то, что по подбору моих выражений, он понял, что делить его, занимаясь психической расчленёнкой, я не намерена.       — Нет, не в этом дело, — отрицательно покачала головой я, так и не отстранившись. — Просто к тому, что можно пережить, понять, даже в чём-то в большей степени одобрить, добавился какой-то детсадовский момент. В стиле: кто со мной — тот герой, кто без меня — закончишь сам!       Я всё же убрала голову с его плеча и прямо посмотрела ему в глаза. Он что-то долго и упорно искал в моих. И я решила продолжить, пока нахожусь всецело в его руках и стоит ему их разжать, я рухну вниз, что в данном случае будет значить лишь смерть.       — Если хочешь убить меня, убивай сейчас, пока я не принесла тебе проблем!       В его взгляде вновь прорезается сталь.       — Ты права. Стоит убить сейчас.       Но вопреки своим же собственным словам, он дёргает меня на себя, прижимая к телу, и сжимает талию с ещё большей силой. Мой рассудок плывёт, а взгляд туманится от подобной методики убийства. Чувствуя, что единственная опора, не дающая мне сорваться с высоты школьной крыши, это — руки Мальбонте, я поняла, что в кровь на пару с адреналином вдарили и гормоны возбуждения. И оставалось лишь молиться, — кому-то!.. — чтобы в ход шёл лишь тестостерон и окситоцин*, а то… зная характер психической связки меж нами, только вазопрессина** нам тут не хватало!       Это была последняя наиболее трезвая мысль в моей голове, ибо дальнейшие размышления Мальбонте пресёк своими губами, впившись в мои голодным жёстким поцелуем. Я задрожала и испугалась тех эмоций, что испытала от его прикосновений. Моя внутренняя эйфория рвалась наружу и мне хотелось, чтобы не я одна её испытывала. Была неутолимая жажда поделиться этими чувствами. Поделиться ими не только ответом на поцелуй. Не только нежностью и лаской. Не только опаляющей нервные окончания страстью. Не только яростным желанием Его самого. Хотелось ему чуть ли не Шепфа на блюдечке с голубой каёмочкой притащить, раз он этим так одержим. И вот именно от этого стало страшно.       Губы Мальбонте горячие властные потрескавшиеся из-за мороза терзали мои. Не позволить им это, как-то прекратить, я могла, но не хотела. Всё творимое было до ужаса человечески просто, что будоражило меня ностальгией. Той былой жизнью, отсутствием разгона отрицательного и положительного по полюсам, которые отчего-то на Небесах должны давать отторжение. Это заставляло духовно открываться перед ним. Представать на доли мгновений отнюдь не телесно нагой… на какие-то доли мгновений. Не боле.       Мальбонте оставил в покое мои губы, бросил возбуждённый и от того опасный взгляд… Поскольку ясно было, как божий день, что именно его возбудило. Он тут же снова прильнул к губам, но на этот раз спокойно, почти нежно, хоть и всё так же требовательно. А требование это заключалось отнюдь не в ответной страсти на поцелуй, не в касаниях друг друга. Он жаждал возвращения той же открытости пред ним. За мгновения ощущения которой, и вознаграждал своею нежностью. Мальбонте провёл рукой по моим крыльям, грубыми подушечками пальцев оглаживая оперение. Затем уже ладонью прошёлся по плечам, сжал их и отстранился, не вернув того, что искал во мне.       — Велела мне убить тебя, а в итоге погиб я. Этого в моих планах не было.       Он отпустил меня, возвращая моим ногам опору, и задумчиво посмотрел на лабиринт, что виднелся с крыши.       Мальбонте не видел, как я мрачно усмехнулась, проследив за его взглядом. Вот уж точно: мы распяты меж паническими страхами и непреодолимыми желаниями. Только лабиринт этот носим внутри себя, не находясь в нём. Прям-таки… то, что сводит нас с ума, то и по сердцу!..       — Пообещай, что будешь ласков со мной всегда, даже если мне придётся умереть от твоей руки, — с некой долей надрыва попросила я.       Он удивлённо перевёл взгляд на меня, а я внезапно осознала, какую дурь, только что задвинула. Надо было просить быстрой смерти. У этого более адекватное исполнение. А то как представлю ласковую смерть!.. Умереть от оргазма тот ещё жесткач!       — Почему ты просишь меня об этом?       — Потому что я не вынесу твоей жестокости, — я не стала добавлять, что жестокости по отношению ко мне.       Мальбонте коснулся моей щеки и, как неразумному ребёнку, начал опять объяснять обстоятельства и свой взгляд на них:       — Пока ты здесь, ты — мой враг. А с врагами я всегда жесток.       — Раз я твой враг, почему ты прикасаешься ко мне столь нежно?       Он улыбнулся и отдёрнул руку.       — О чём бы мы не ворковали здесь, на крыше, обстоятельства останутся неизменными. Моя армия готова к нападению. Скоро будет очень жарко, — сообщил, как нечто само собой разумеющееся, он.       Интересно, к какому разряду его врагов я должна относиться, что он даже примерные сроки своего нападения на цитадель мне сообщает? Что за… то ли доверенный, то ли возлюбленный враг?       Он уже расправил свои багровые с тёмными прожилками крылья для первого взмаха, когда я резко подняла руку и сказала:       — Постой! Мы не закончили, — остановив его движение на полпути, я опустила руку и продолжила. — Ты сказал, что не хочешь казаться тем, кем не являешься… Тогда позволь одно откровение мне. Тоже из разряда: казаться и являться. А после откровения, я кое-чего желала бы, но… но это уже на твоё усмотрение.       Это его действительно остановило. По ходу, изначально он думал, что я хочу сказать ему что-то менее для него важное. Сейчас же он смотрел на меня одновременно с подозрением, неверием ожидания и чем-то ещё, что было очень трудно разобрать во взгляде.       — Говори.       — Тебе известно, каким именно способом я расширяла свои познания в законах, морали-этике и табу этого мира? — он ненадолго задумался, но вскоре видимо нашёл ответ, поскольку скривился и кивнул. — Кто я, как не долбанутая Мата Хари? И каждая из моих пассий мне нужна была лишь целью добычи информации. Без любовных отношений, при одних лишь дружеских мало кто этим хотел делиться, чем ты сильно и выделяешься на их фоне! Сильных чувств я не испытывала ни к кому.       — И сейчас не испытываешь? — вскользь с каменным лицом интересуется Мальбонте.       — А оно на то больно похоже!.. — я сжала зубы и зажмурилась до болезненных ощущений в области век. — Нет, сейчас дело обстоит иначе. Но я знаю, чего хочу, это решение можно принимать и сердцем, и… частично разумом. Вся эта частичность именно в том, что разум принимает участие в решении далеко не полностью. Я не уверена правильно ли оно. Соответствует ли оно моей цели?       Мальбонте вновь присел на край крыши, не отрывая от меня своего изучающего взгляда, который, по моим подозрениям, крайне многим и казался очень страшным.       — Мой ответ на то, правильно ли оно — очевиден. Так что останавливает тебя саму? — он явно хочет узнать ответ на этот вопрос.       Узнать, чтобы понять, как разрушить в моём сознании эту преграду на своём пути завладения всем моим существом.       — Дай подумать с чего начать… Моментов сильно не нравящихся мне несколько. У противостоящей тебе стороне — их больше, так что ты в любом случае мне ближе, — на этой фразе он еле сдержал довольную улыбку. — Но напрягающие меня моменты мешают решить окончательно и бесповоротно.       Иногда доходит до того, что хочется сказать: «я умываю руки». Тем самым уйти в нейтралитет, в дебри какие-нибудь и сдохнуть там от меча или силы того, кто первый меня там обнаружит и не поймёт этого финта ушами!..       Так вот… первое, количественно, да и качественно тоже у тебя в армии превалируют демоны. В себе ангельскую часть ты подавляешь. В случае победы ангелов задавят и качеством, и количеством. Всех задавят, а не только тех, кто был виновен в сложившемся положении. Сделать с этим что-либо сейчас нет никакой возможности, да и делу это навредить может. А вот после… как бы не наступил момент, когда стало бы поздно. И ангелы вымерли бы, как раса.       Второе… затронем тему «Разрушителя миров», которая в трактате, видимо, имелась в виду в перспективе. В противном случае, дурь какая-то в голову лезть начинает. Из разряда: не дали четырёхлетке погрызть землю, искупаться в грязи или чего подобного — два мир разрушил! Настолько тупой мотив и масштабна катастрофа, что аж смешно. Так что «титул» Разрушителя миров на нынешнее время переносим. Так вот… можно снести до основания мир, как общественный порядок. Можно разрушить мир, принеся войну. А можно уничтожить мир, уничтожив жизнь. Всю жизнь. Тогда существование мира будет просто некому осознавать. Не всё из этого плохо, некоторое даже хорошо, но последний вариант — однозначная катастрофа.       Ещё мне не особо нравится культивирование твоей личности. При толковой подготовке, справились бы и без тебя. С одним лишь мифом, в виде знамени, в руках, который можно было дополнить от себя и придать ему иную интерпретацию.       На этом месте Мальбонте молчаливо и сосредоточенно слушавший меня аж поперхнулся воздухом:       — А Шепфа тоже можно было бы убить без меня?       — Ну вот, по личному признанию и единственному аргументу в пользу твоей необходимости для дела, мы заключаем: ты нужен лишь для того, чтобы устранить Шепфа. Всё, — я не смогла не расхохотаться от страха перед собственной наглостью.       Мальбонте смотрел на меня ошалевшим взглядом, видимо придя к мысли, что безумен тут не он, а я.       — Ладно, успокойся. Стратег из тебя тоже неплохой. Хотя и убийство именно ангела Сэми — невыгодная предосторожность, из-за характера его связи с демоном Ади, — только я это проговорила, как чётко поняла, что вот сейчас нож в сердце я сама себе вогнала, — Да и полководец эффективный. Это не прошло незамеченным… одним ударом назревавший мятеж подавить!.. — я постаралась как-то сгладить наметившийся острый угол разговора. — Но при культивировании личности это уже напоминает азиатскую деспотию с обожествлением правителя.       — А почему это плохо? Так не нравятся идеи «мирового господства»? — насмешливо интересуется Мальбонте, а потом ехидно добавляет. — Так с Шепфа тот же разрез проблемы.       — Я не уверена, что в пределах Небес это — плохо. Они иного порядка и не знали. Но Шепфа хотя бы не смешит тем, что он — король!       — А это смешно?       — Это не смешно только в том случае, если ты других наименований правителей не знаешь, тогда это — грустно. В противном случае — смешно, — объяснила я. — Король — титул монарха. Монархическая система, в первую очередь, подразумевает особый порядок передачи власти. Ты намерен отказываться от трона или умирать? И кому её передавать будешь? Мне? Моей матери? Своим детям, коих нет даже в планах?       Мальбонте смотрел всё так же пристально, было заметно, что отчасти с некоторым он согласен. А вот в некоторое повносил бы свои меняющие суть дела коррективы.       — С чего ты взяла, что детей нет даже в планах? — насмешливо и, не отрывая своего проницательного взгляда от моих глаз, отчего-то хрипло интересуется он.       Если бы сердце могло упасть в моей груди, не как метафора моему состоянию, оно бы попридавливало парочку органов. Потому как вероятную мать его детей, я, кажется, вычислила без поискового отряда и гадалок.       — Если ты не намерен им власть передавать то, король из тебя всё равно никакой!       — Ты это демонам объясни!       — Я не виновата, что они тупые и сами этого не понимают!       — В этом виноват я? — с нездоровым интересом, приправленным насмешкой, осведомляется Мальбонте.       — Вряд ли. Кроме них в этом никто не виноват.       — Это все претензии ко мне или есть что-то ещё? — серьёзным излишне деловым тоном спрашивает Мальбонте.       Было ясно, что весь мой монолог, он что-то для себя решал. Отсюда и вытекает переход на более деловое общение.       — Пока все.       — Про то, что вечные кровь и смерть мне не нужны, я уже говорил. Так что мир намерен уничтожать, как общественный порядок, привнеся войну, что собственно уже и сделал. С демонами и отсутствием ангелов после победы, да, действительно, может появится проблема. Но её решение в нынешних обстоятельствах мне не известно. Без культа я необходимое для армии количество последователей набрать не смог бы. Шепфа надо было что-то противопоставлять. Легче всего было противопоставить себя. И при самом благоприятном для меня исходе, я думаю, что знаю, кто займётся законодательством нового мира.       На последней его фразе сердце вообще постаралось сбежать в пятки. Я лишь примерно могла представить себе громаду такой ответственности.       — С чего ты взял, что у Того, о ком ты думаешь это выйдет, — слабым голосом интересуюсь я.       — Он, — местоимение пестрило насмешкой, — мне тут формальный титул в пух и прах разнёс. Если так же дотошно и педантично будут составлены законы, так ещё и с оглядкой на факты… то лучшей кандидатуры мне не найти. Особенно, если ты так же можешь разнести по ошибкам и упущениям действия противоборствующей стороны.       — Могу. Но там, в основном, претензии к некомпетентности, безответственности, неэффективности мер, неумении видеть ситуацию в развитии. На месте одного… я бы поступила и жёстче, и мягче одновременно, — на последней фразе я слишком глубоко вздохнула.       — Поясни на чьём, — вдруг напрягся Мальбонте, — И как?       — Я сослала бы на Землю вас всей семьёй. С точки зрения Небес лишать тебя крыльев было не за что — поэтому жёстче. А по-человечески не пришлось бы ни разъединять семью, ни тебе психику на две части рвать. Да и на Земле тебя бы явно никто монстром не считал бы. И система в сохранности, и психика ребёнка — в большей сохранности. Хотя твои родители тоже большие оригиналы, в плане охранения твоей психики: убивать девочку на глазах малолетнего сына!.. Хоть отойти б тебя попросили бы, а труп ребёнка потом куда-либо дели. Это похоже было тем единственным, что могло хоть немного улучшить ситуацию. Потому как отдать тебя на проведение чуть ли не «лабораторных опытов», означало бы извечное чувство вины перед собой и перед тобой за то, что не смогли защитить и уберечь. Совершив то, что они совершили, на деле, они выиграли лишь время и показали на своём примере всю неприглядность подноготной мира. У них была патовая ситуация… однако чуть улучшить они её могли. Но видимо решение пришлось принимать столь быстро, что его исполнение было крайне импульсивным и необдуманным до конца. В их распоряжении был, конечно, ещё один, но тоже крайне безумный вариант… Украсть сестру Эрагона и таскать её за собой на привязи. Странное решение с аморальным душком и я до конца не уверена, что оно было выполнимо, ибо на него нужно время. Успеть и амулет достать, и сестру Эрагона куда-то деть, ни на шаг от себя не отпуская. Это хоть, по мнению верховной шарашки, менее жестоко?       Единственное на что надеюсь, что в соотношении с земными мерками возраста, тебе было более пяти*** лет… и случившееся не вошло в понимание нормы.       Мальбонте долго не отвечал, оглядывая меня в задумчивости.       — На такой эффект в выводах, рассказав и показав тот случай, я не рассчитывал.       — Неужели думал, что жалостливая история глубоко детства, встрепенёт мои материнские чувства и я возжажду защищать эту жертву, выросшую для многих в палача, от злобного-злобного… Шепфа? — специально перебарщивая даже с усиленным пафосом вопросила я.       — Нет, я просто хотел, чтобы ты поняла мои мотивы, — грубо отрезал Мальбонте, пресекая дальнейший фарс.       — Извини, если задела чувства. Немного не того эффекта хотела добиться. Хотела просто показать, что разжалобить меня сложно. Может, неудачно вышло, — искренне повинилась я.       — Крайне неудачно, — мрачно отозвался Мальбонте, на висках которого играли желваки. — Если бы перед этим не было разбора ситуации со своим планом действий на месте Шепфа, который мне видится куда более здравым по отношению ко всем. Вообще посчитал бы, что ты насмехаешься и убил бы на месте. Что извинения искренние, я тоже заметил.       Несмотря на слова, его руки мелко подрагивали от гнева, который даже он с его огроменной силой воли и многовековой практикой выдержки едва сдерживал.       Мой взгляд заметался. Ну вот, мой язык опять погнал впереди паровоза, таща за собой всё остальное тело и оставляя его на пути у на всех парах несущегося состава.       Я подошла к нему сбоку, присела рядом и приобняла за плечи. Он в своём состоянии, аж дёрнулся в попытке отстраниться.       — Ты сам говорил, что, если хочешь победить нельзя оглядываться назад, я дополню: нельзя застревать в ранах прошлого «дня». Не можешь сейчас смотреть вперёд — смотри на меня — с этими словами я сама прильнула к его губам.       Прильнула с такой лаской и теплом, что телесные порывы ни для кого не оставляли сомнений, что в душу полоснула ножом я ненарочно, и даже за это тотчас согласна загладить вину.       — Если ты всего лишь хочешь так меня успокоить и загладить вину, то в этом нет необходимости! — сказал, как отрезал Мальбонте. — Но…       Он не окончил замолк.       — Я хочу тебя ощутить. Не опошляй, пожалуйста, моё собственное желание к тебе, задабриванием хищного зверя, чтоб не напал! Я хочу ощутить всего тебя, каким бы ты ни был, — у меня то и дело пропадал и срывался голос, я говорила и боялась того, что скажется само, без ведома моего сознания. — Я вместила часть твоей силы, я видела твои воспоминания, порой наблюдала за тем, что происходит с тобой в настоящем. Мне этого уже мало! Я большего хочу! Я и так ощущаю, как во мне наши души сливаются. Когда ты рядом меня тянет сокращать любое имеющееся расстояние меж нами. Ты сказал, что твоя армия готова напасть на цитадель. Будет бойня. Подари мне перед этим мимолётное ощущение себя! Это и было то не оговорённое желание, когда я тебя останав…       Он не дал мне договорить. Прижал к себя так, что похоже меж нашими телами действительно не осталось пустого пространства. Губы впились столь же жёстко, сколь и руки. Возможно это была особая форма наказания за неудачную форму разговора, вскрывшую ему рану на сердце. Я не противилась и этому просто, вцепилась мёртвой хваткой ему в плечи. Всё равно доверчиво с невероятным желанием разгорающимся во мне со всё большей силой льнула к его телу. Отвечала на поцелуи, перенимая, а когда и превосходя его собственную страсть обладания мной.       Мои губы вскоре стали искусаны до крови. И не один из нас не смог бы ответить, кем именно. Его язык довольно скоро начал исследовать и изучать моё тело. С ночнушкой Мальбонте расправился на удивление быстро: просто оборвав её бретельки и стянув с меня. После этого меня начало тянуть к нему не только желание, но и поиск человеческого тепла в его руках. И, если снять с него верх-тунику было легче лёгкого, то с низом… я довольно быстро поняла, что с застёжкой пояса не справлюсь, уж больно она мудрёная. От всего этого он избавился сам лукаво искрящимися возбуждением глазами пристально оглядывая меня.       Далее происходящее переросло в какую-то безумную лихорадку…       Он хаотично оставлял засосы буквально по всей мне: ноги, руки, плечи, шея, живот — неважно. Порой до боли сжимал основания крыльев. Я не могла заглушить своих стонов от его действий и найти достойное место рукам. Они то шарили в его чёрных торчащих уже в полном беспорядке от моих действий волосах, то впивались, благо недлинными ногтями, в плечи, то устраивали бессистемный массаж его широкой груди. Любые тормоза сорвало у обоих…       Жестокая хватка перетекала в лёгкое невесомо-нежное касание. Укусы становились местом для зализывания ран. К чертям сбившееся дыхание каким-то неведомым образом восстанавливалось после неторопливого поцелуя.       Мои волосы веером разметались по крыше, его мокрыми прядями липли ко лбу.       Я и не заметила, как в итоге оказалась прижата к крыше спиною, когда он нависал надо мной на руках. Что-то останавливало его от последнего шага.       — Хоть в этом идёшь со мной до конца? — не то рыком, не то человеческим языком спрашивает Мальбонте.       — Иду, — в голосе нет ни капли сомнения. В нём одно сплошное желание продолжения банкета.       — Понимаешь, что после такого я тебя даже, как Своего врага никому не отдам? Даже, если убью, то уже только Сам, — властно, как окончательный обжалованию не подлежащий приговор, чеканит Мальбонте.       А меня прошибает дрожь желания от одного его тона и смысла сказанных им слов. Самое страшное, что я чётко понимала, что это Его желание сейчас бушует в моей груди. Желание его… моей… нашей силы.       — Сама другим не позволю! — хрипло и от того надрывно отвечаю я.       Он склоняется ближе к моему лицу и целует на удивление нежно, бережно, показывая тем всю свою радость от именно такого ответа. Его руки тем временем скользят по всему моему телу, не оставляя без внимания ни один его миллиметр. Когда пальцы достигают клитора, меня не хватает даже на стон, — голос я уже сорвала, как только всех не перебудила? — и я только тихо охаю. От массажирующих, круговых, имеющий единый хоть и немного рваный ритм движений моё сознание то и дело пересекает границу безумия. И я хочу только одного: достичь апогея, поддаваясь ему навстречу. Дрожащими от перевозбуждения коленями сжимаю то, что, в принципе, могу сжать — его живот чуть выше таза. Бёдра он расположил чуть ниже, чтобы я могла лишь видеть краем глаза насколько он возбуждён, но не чувствовать этого.       — Не томи!.. — полувздохом не то молю, не то прошу, не то вообще требую от него; как именно я говорю уже не разобрать ни по тону, ни по общему состоянию.       Я не просто пылала. Я ежесекундно сгорала до пепелища, и вновь самовоспламенялась будучи при том, по самоощущению, пеплом.       Его члена в себе, мне видимо так быстро было не дождаться. Но хоть какую-то его плоть внутри влагалища я вскоре ощутила. Палец, исследующий путь и изучающий меня изнутри, да так тщательно, что я ощутила его прикосновение к самой шейке матки. Меня вновь выгнуло ему навстречу, как струну, ждущую настройки.       Я попыталась урвать новый поцелуй, но промазала, попав в подбородок и немного боднув лбом его скулу, чего он в запале похоже даже не заметил.       Зато этим действием я похоже привлекла внимание Мальбонте к тому, что меня вновь нужно прижимать к крыше, ибо он тут же выпрямился и перехватив одной рукой мои. Ему пришлось прижать их над моей головой к покрытию, явно оставляя синяки. С учётом, что вырваться из этой хватки не представлялось возможным, а отвечать действиями на действия хотелось, я была вынуждена оглаживать его по спине и бокам своими крыльями, что до жути напоминало нападение опахало в количестве двух штук.       Мальбонте понял, что если он тут же не приступит к соитию, моё сексуальное воображение найдёт очередной изыск предварительных ласк. И он не будет включать в себя руки, ноги и губы.       Проведя своим членом по сочащимся естественной смазкой половым губам — можно было не сомневаться, по крыше мои соки также потекли — он одним целенаправленно-грубым движением ворвался внутрь. Что заставило меня хрипло взвыть от невыносимой наполненности им и выгнуться ему навстречу, призывно откидывая и доверчиво оставляя на его растерзание собственную шею.       Оказавшись в мокром узком для него плене стенок моего влагалища его движения стали более осторожными.       Он даже сейчас метался между двумя своими ипостасями, поочерёдно давая первенство то одной, то другой. Иногда не сильно заметное, но от того не менее решающее. Он разрывался между двумя желаниями своих сущностей, так до конца и не пришедших к единению в нём. Одна жаждала, как можно скорее достичь своего полного удовлетворения, наплевав на мои возможные желания. Другая хотела, как можно больше, удовольствия доставить мне, пусть и в ущерб себе.       Властность и требовательность оставались единственной константой меж двух этих, казалось бы, непримиримых желаний.       Но наблюдая и чувствуя на своём теле переходы от одной парадигмы поведения к другой, я просто тонула в ощущении истомы. Перед глазами искрилась жизнь во всей её красе, заключённая в чёрных возбуждённых до предела глазах. И его же внутренние противоречия, выраженные в действиях по отношению ко мне, и толкнули меня за грань экстаза, в неуклонном движению к оргазму.       Пара толчков на всю глубину. Пара переходов от звериных инстинктов к восхищению, переданному нежностью. Как он при этом умудрялся не сорвать чувство единения к чертям, было абсолютно не понятно. Ему удавалось, что совершенно точно требовало громадных усилий, устраивать плавные переходы от бешеного ритма нечеловеческой страсти к возвышенному чувству единения ни тел, ни душ — Духа.       Ощутив последнее в себе. Рядом с собой. В нём. В окружающем нас мире. Я обессилено рухнула, содрогаясь всем телом. На короткие мгновения мне показалось, что меня не существует. Его не существует. Не существует даже мира. Всё, что есть это — Мы. И это Мы — единый организм.       Поняв что, как бы он ни старался устроить одномоментный оргазм у него не вышло, Мальбонте начал навёрстывать упущенное сторицей. И через пару фрикций излился прямо в меня с глухим рыком мне в плечо.       Мне, конечно, была приятна тяжесть его тела, то, как он навалился на меня в объятии, но разум ко мне неуклонно возвращался. И потому вытекавшее из меня семя, откровенно говоря, пугало. Мне сейчас для полного «счастья» только факта свершившегося зачатия не хватало!       — Что это сейчас было?! — в голос проскальзывали нотки панического ужаса.       Мальбонте чуть привстав, а потом и вовсе сев, смерил меня недоумённым взглядом:       — Ты же сама дала на это согласие, чётко и конкретно дала. Даже нет, не так. Ты сама это с меня в качестве подарка стребовала!       — Зачатия я у тебя не просила! Я на него даже не намекала! — нервозность ощущалась в каждом слове.       — Ах, вот ты о чём… — вмиг посерьёзнел Мальбонте. — Видение — это. Видение. А чувствовать ты меня можешь, за счёт слишком сильной связи между нами. Можешь успокоиться, в видениях ещё никто не беременел.       — Слава!.. — на едином вдохе произнесла я.       — Кому? — заинтересовался Мальбонте.       — Законам мироздания, видимо. И спасибо тебе. Это было феерично, но от того не менее отбито!..       — Тебе спасибо, я этого не забуду, — и он прибавил, но уже на несколько тонов ниже, — даже если ты падёшь от моей руки.       Мы ещё немного просто посидели в тишине, каждый думая о своём. Первой нарушила уже отнюдь не мучительное для обоих молчание я:       — Следующая встреча у нас, я так полагаю, в цитадели?       — Где же ещё? Так и не передумала появляться там, как мой враг? То, что ты считаешь их своими врагами не говорит о том, что мы на одной стороне. Пока ты не на моей стороне, ты мне — враг. В этой войне нет места серой массе. Она так или иначе своей пассивностью поддерживает власть совета серафимов. Она — мне такой же враг.       Я кивнула, понимая к чему он клонит.       — Не передумала. На падение цитадели для лучшего понимания мне нужно посмотреть именно «глазами твоего врага». А вот после… вероятней всего, не будет оснований продолжать звать меня так, — тяжело вздохнула, поднимаясь на ноги я.       — Ты главное успей принять мою сторону, опоздавших и ни в чём на моей стороне не участвовавших, принимать не буду, — отрезал Мальбонте. «Надеюсь, успею и новых непоняток к тому времени не появится» — промелькнула последняя мысль перед тем, как я проснулась в своей кровати.