дарованный судьбой

Ген впервые видит это лицо в своём сне. Ему пять лет, он ещё совсем мелкий и не так увлекается соулмейтами, а в его снах фигурирует какой-то мальчишка, явно младше его. У него горящий взгляд с двумя рубинами, странная причёска, а изо рта постоянно вырываются какие-то глупые вопросы, пока он во сне разговаривает с Асагири. Но, тем не менее, этот мальчик интересный малый. Он рассказал о себе совсем немного, но уже заставил Гена заинтересоваться. Но как бы он не пытался выведать много, сон либо повторялся, либо мальчик рассказывал какую-то ересь про космос, что старшему совершенно не нравилось слушать. Его не интересовало то, что было за пределами их планеты. Ему пять лет, а его мысли уже отличаются от других. Он думает о том, как залезть людям в голову, а не в ракету, чтобы улететь куда-то в холодную тьму. Когда Гену исполняется десять, он иногда может видеть, чем занимается его соулмейт. Достаточно просто закрыть глаза, чтобы увидеть мир его глазами. Он видит перед собой склянки, чертежи, побитые коленки, ссадины на щеках и горящий взгляд в отражении. Всё тот же упёртый огонёк в глазах, желание учиться, улучшать мир. Его соулмейт всё ещё мечтает о космосе, теперь создавая почти-ракеты и созваниваясь с каким-то мужчиной, которого Ген узнаёт чуть позже — доктор Ксено Уингфилд из НАСА. А Ген тем временем занимается ментализмом, с головой погружаясь в свои интересы. Он хочет стать психологом, причём довольно-таки известным психологом. В конце концов, с экрана телевизоров и трансляций на весь мир намного проще дать намёк своему соулмейту. А он, вот уже повезло, как раз оказался японцем. Может быть, им даже повезло жить в одном городе, разве что префектуры разные. Уже вечером, лежа в кровати после долгого дня, проведённого за кучей книг о психологии, на различных сайтах и с обязательным посещением психологических курсов через интернет-звонок, Ген рассматривает потолок в комнате соулмейта, потому что его бедный мальчишка страдает от проблем со сном. Обычно он вообще не спит, уже в своём возрасте глуша кофе. Впервые Ген признаёт, что ему страшно за жизнь этого юного учёного. Когда Ген в свои семнадцать становится более-менее известным, он уже может в открытую говорить, шифруя свои послания для соулмейта в виде свиной латыни. Ему потребовалось полгода, чтобы освоить её и научиться быстро составлять предложения. Любой бы другой сказал, что проще выучить какой-нибудь язык жестов или ту же морзянку, но Ген усложнил задачу и для себя, и для соулмейта, иногда выдавая на мало кому понятной в Японии свинской латыни глупые фразочки, которые в итоге были переведены фанатами. Это немного огорчало Гена — хотелось чего-то большего. В основном он нёс дичь по типу «хотел бы я попробовать этот бок-чой» или «вы вообще видели лук-порей? он чудесен!», самым простым способом было вот так варьировать причудливую причёску его соулмейта. В конце концов, есть ли в Японии люди, похожие на него? В девятнадцать лет Ген публикует свою первую книгу, и спустя время на него оставляет рецензию некий Сенку Ишигами. Его имя, которое он видит впервые, почему-то кажется до жути знакомым, словно он всю жизнь знает этого человека. Когда он читает этот развёрнутый отзыв, ему становится всё предельно ясно: его соулмейт — Сенку Ишигами, семнадцатилетний ученик старшей школы, юный учёный, помимо того, жестокий критик и реалист. Книга ему стопроцентно не понравилась. Чего уж таить, он так и написал. Асагири нахмурился, недовольно падая на свою роскошную кровать в своём таком же роскошном доме в таком же роскошном районе… Он ненавидел себя за такое. Добиться всего этого, чтобы в итоге получить отдачу в виде этого? Конечно, с соулмейтами не просто, но это? Это было чем-то запредельным, чем-то до невозможности тупым и бессмысленным. Гену девятнадцать чёртовых лет, когда он с радостью принимает участь становления каменным изваянием, потому что его соулмейт — незаинтересованный в чужих чувствах учёный, всё это время думающий только о науке. Он слышит в своей голове чужие мысли перед тем, как уснуть. Его соулмейт считает. Он думает-думает-думает и считает в каком-то отдельном окошечке своего разума, а Ген вырубается под этот монотонный голос в своей голове, продержавшись где-то день, судя по счёту. Когда они наконец сталкиваются в условиях нового каменного мира, Ген понимает, что все те мысли перед окаменением — идиотские. Он чувствует внутри себя странную волну дикой любви, когда Сенку смотрит на него. Впервые, видя напротив эти два рубина, он замечает наконец то, что не мог увидеть в них последние годы: усталость. Сенку устал. Но Гену он заметно рад. Ему явно не хватало современника рядом, чтобы банально поговорить с кем-нибудь. А Ген обещал себе говорить. Много говорить, пока Сенку сам не признает его своим соулмейтом. И они говорили. Говорили о ерунде, о прошлом, вспоминая что-то из той культуры и обсуждая это. Сенку, хотя бы кому-то показывая себя настоящего, всё болтал без умолку о своей жизни, за собой не замечая, как сильно раскрывается перед менталистом. А Ген вылавливал каждое движение, анализировал каждое слово, ловил неуверенные взгляды, когда Сенку раздумывал над тем, стоит ли продолжать говорить, и Асагири кивал, мягко улыбаясь ему, потому что помимо своей работы ему было просто приятно слушать голос учёного. Его уставшего учёного, взвалившего на себя тяжёлую ношу и не собирающегося делить её с кем-либо. Ген оставлял ему подсказки, посылал шифры, переходил на свиную латынь, которую Сенку, судя по всему, и не знал. Надежды рухнули в тот момент, когда он понял, что Сенку Ишигами — гениальный учёный, плохо понимающий различного рода намёки. Может он не так переводил послания? Может некоторые слова и Ген неправильно шифровал? В конце концов, что могло пойти не так? — Iyay ovelay ouyay, Сенку-чан, — Ген растянул губы в улыбке так, словно только что не признался в любви занимающемуся своими научными делами Сенку. Учёный вскинул бровь, анализируя слова менталиста, и мотнул головой, продолжая разбираться над чертежами Персея, — iyay ishway ouyay ouldcay understandyay.* — Ген, прекращай говорить на своём выдуманном языке и… — Ишигами замер, хмурясь и быстро повторяя в голове сказанные слова, — стой, это английский? Асагири склонил голову набок, сощурившись. Возможно, было глупо надеяться на то, что тот, кто продолжительное время общался с американцем, не распознает простые английские слова. Разве что сказанные задом наперёд. — Что ты сказал? — учёный взглянул на улыбающегося менталиста, заинтересованно изогнув бровь, — что вообще за шифры от тебя в последнее время? Чего ты пытаешься добиться? — Сенку-чан, это просто… — Нет, не увиливай! Тебе нравится вот так издеваться надо мной? Ты постоянно отвлекаешь меня этими играми в «угадайку», — Сенку нахмурился, сложив руки на груди, — скажи уже нормально то, что так пытаешься высказать на протяжении всего нашего знакомства. Ген подошёл к учёному, заглядывая в два упёртых рубина. Где-то на дне плескалась всё та же усталость и увеличивающаяся злость. Сенку явно это всё не нравилось. Он хотел знать, потому что не любил ложь. Учёный был слишком честен, но чтобы настолько презирать ложь? А стоит ли тогда вообще говорить ему правду? Стоит ли Ген кого-то, похожего на Сенку в принципе? Стоит ли Ген вообще кого-нибудь? Асагири впервые взглянул на себя, а не на своего соулмейта. Он задумался о том, кем стал сам, чтобы в итоге стоять здесь и смотреть в эти любимые глаза, преследующие его всю жизнь. Он стал чёртовым клоуном, «фокусником», психологом, менталистом, пытающимся залезть в чужие головы. Наглым самовлюблённым лжецом, с полным извращений и лени разумом и совершенно бесполезной ролью. Какой-то недоработанный персонаж, слишком поздно осознавший себя. К чему тогда вся жизнь вообще? Стоило ли всё это того? — Я твой соулмейт, — прошептал Ген, сжав губы. Он знал, точно знал, что смерть настигнет его. Судьба не любит, когда играют не по её правилам. Но Гену уже абсолютно плевать. Плевать на появившийся в глазах страх, на приоткрытый в немом испуге рот. Сенку успевает схватить его за руку и талию, всё прижимая к себе и рассматривая потухающие глаза. В конце концов, да, оно того стоило, — я так люблю тебя. Я бы хотел всю жизнь говорить тебе эти слова, хотел бы слышать от тебя это. Но я не достоин, Сенку-чан. Так ведь? — Что ты несёшь, чёрт возьми, Ген?! — прошипел учёный, аккуратно потрясывая обмякающего менталиста, — какого хрена ты творишь? Зачем ты это сделал? Почему ты… — Асагири неловко улыбнулся краем губ, желая вдоволь насмотреться на любимые черты, — не смотри на меня так, словно ты счастлив! — Я счастлив, Сенку-чан, — пробормотал менталист, еле сжимая чужую ладонь, — я счастлив. Сенку вздрагивает, видя в глазах напротив откровенную пустоту. Глаза Гена скашиваются, руки опадают вдоль тела, ноги подкашиваются. Учёный держит его, чувствуя на щеках неприятную влагу. Внутри всё переворачивается, пока перед глазами бледнеющее лицо соулмейта, чьи очертания он иногда видел во снах. И сколько он не пытался уловить его, всё никак не мог узнать. А теперь он обмякает в его руках, смотря безжизненным взглядом куда-то сквозь всё пространство. — Нет, — Ишигами вздрагивает, прижав ладонь к чужой груди. Он пугается, чувствуя, как сердце Гена, с трудом, но добивает свои остатки, словно желая закончить это всё как можно красивее, — Ген? Нет-нет, менталист, давай же, — Сенку встряхнул его, следя за тем, как он безжизненной куклой покачивается в его руках. Сердце Гена отдаёт свой последний удар, особенно сильно отдаваясь какой-то фантомной болью в ладонь Сенку.