Обеты и обещания

Постройка напоминала заброшенный храм — совсем заброшенный, из тех, что и таблички свои давно растеряли, и последователей, и тропинки, по которым эти последователи могли бы добраться до своего божества. Выложенный каменными плитами пол и одна стена, два столба-подпорки напротив. У стены стоял небольшой алтарь для подношений, тоже весь каменный. Подношений, конечно, не было никаких. Под алтарем в позе для медитации сидел Му Цин — донельзя сосредоточенный. Было очевидно, почему он выбрал это место для оборонительной позиции — подальше от травы и цветов, хороший обзор и прикрытие за спиной. С оборотнями он уже успел разобраться, Фэн Синю по дороге сюда и стрелы выпустить не пришлось. Но возвращаться на Небеса он почему-то не торопился, и Фэн Синь, приглядевшись, понял, почему: всегда бледные щеки порозовели, дыхание для медитации было слишком частым, а еще, конечно, этими Нежными Объятиями воняло так, что хоть нос зажимай. Остаточно воняло, риска надышаться за компанию у Фэн Синя не было, и вообще можно было возвращаться, но без Му Цина уходить не хотелось. — Что, новым храмом обзавелся? — Отвали, — отозвался Му Цин, не открывая глаз. — Завидуешь? — Чему завидовать, бедненько так-то. Хотя статуя красивая. — Отвали, — повторил Му Цин и, кажется, покраснел чуть сильнее. На границе между травой и камнем воздух едва заметно искрился; когда Фэн Синь тронул его носком сапога, барьер мягко спружинил. Мягче, чем следовало бы. — Сколько ты уже тут торчишь? — Не твое дело. С полудня. Фэн Синь глянул, сощурившись, на небо: солнце уже вышло из зенита, должно быть, две или три палочки назад. Разделились они ненамного раньше, видимо, на эту напасть Му Цин напоролся почти сразу. И как его угораздило? Любой другой небожитель, включая Фэн Синя, уже разобрался бы с проблемой — цветочная отрава выводится из организма довольно просто, особенно когда сами оборотни уже устранены и ничто не отвлекает. Но Му Цин легких путей не искал со дня своего знакомства с Его Высочеством и самим Фэн Синем. И сейчас определенно намеревался обойтись без рук, хотя Фэн Синь понятия не имел, что тут еще можно придумать. Просто перетерпеть? Выдержки у него, пожалуй, хватит… — Помощь нужна? — спросил на всякий случай Фэн Синь. Ответом его ожидаемо не удостоили. Ну и пожалуйста. Сам он устроился неподалеку от храма на траве, подперев спиной ствол дерева — сперва, конечно, осмотрев место на предмет подозрительной растительности. Отсюда было удобно приглядывать за Му Цином — и за ним самим, и за окрестностями — вдруг еще какая-то дрянь вылезет? — Ты так и будешь здесь сидеть и смотреть? — подал голос Му Цин. — Уже и посмотреть нельзя? Му Цин помолчал, скорее всего, перебирая самые обидные варианты ответа. — Ты не помогаешь, — сказал он наконец напряженным голосом. — Так я предлагал! — Фэн Синь закинул руки за голову и потянулся. — Ладно, всё, я не смотрю. Честное слово. Он в самом деле отвернулся, но краем глаза всё равно поглядывал: просто чтобы знать, что всё в порядке. Ровное, на самой грани слышимости гудение барьера убаюкивало, клонило в сон, но Фэн Синь умел с этим справляться — в годы учебы Его Высочество иногда поручал ему стоять на страже спокойствия и безопасности Му Цина, ушедшего в глубокую медитацию. Му Цин потом очень удивлялся, как будто не верил, что был в надежных руках и ничто не могло ему угрожать. Смешной. Уже тогда, в неполные шестнадцать, он был серьезен так, словно жизнь была очередной книгой в очереди на зубрежку. Не позволял себе лишнего легкомыслия ни в учебе, ни в работе, ни в собственном самосовершенствовании, а ведь даже Его Высочество умел расслабляться! Хотя оба шли одним путем. И вот с пути этого Фэн Синь его не сбивал никогда, даже когда очень хотелось. А это искушение появлялось часто, поскольку, в отличие от Му Цина и Его Высочества, он не был связан никакими обетами и запретами, и желания свои принимал легко — с того самого момента, как понял, почему его так тянет к Му Цину, несмотря на их многовековые разногласия. Но если Му Цину самому не хотелось, то и смысла не было пытаться; а очевидно, что ни тогда, ни сейчас Фэн Синь не интересовал его больше, чем друг. Да и с дружбой-то не всё ясно было… Кажется, за этими размышлениями Фэн Синь немного задремал; вскинулся от неясной тревоги, зудящей где-то между лопатками. Он повел плечами, разминаясь, сориентировался по времени — не так уж и надолго отключился, и привычно покосился в сторону храма. Барьер был на месте, чуть бликовал от солнца. Му Цин тоже был на месте, всё в той же позе, но было ощущение какой-то неправильности. Фэн Синь нахмурился, поднимаясь с земли. Что-то пошло не так? — Му Цин? Когда он подошел ближе, удалось рассмотреть и капли пота на висках, и напряженные плечи. Му Цин сидел под алтарем, уложив на коленях руки — сейчас они были стиснуты в кулаки, одна вскинута к груди — и явно переживал нешуточную внутреннюю борьбу. Фэн Синю это не нравилось. А еще меньше ему нравилось — и вот оно, то, что не давало ему покоя — ощущение духовной силы Му Цина, которое… стало слабее? Нет, не слабее. Просто неровным. Как участившееся сердцебиение, скачущий пульс, сбивающий с ритма отлаженную систему. Мог бы просто себе подрочить, с тоской подумал Фэн Синь, но не всерьез — обеты есть обеты, личное дело каждого. Но если это выливалось в угрозу жизни и здоровью? Он не понаслышке знал, что бывает с небожителем, который теряет контроль над своей духовной силой — один младший служащий из его дворца решил поэкспериментировать. До непоправимого не дошло, Фэн Синь вовремя подоспел и задал ему потом такую трепку, что остальные недели две ходили по струночке. Му Цин на трепку тоже напрашивался — не здесь и сейчас, конечно. Первым делом Фэн Синь вызвал Се Ляня по личному каналу — просто на всякий случай. Объяснять не стал, просто позвал, и тот сразу откликнулся: конечно, приду как смогу. Затем шагнул к самой границе барьера. На секунду сосредоточившись, он прощупал переплетение золотых нитей: замысловатый, но хорошо знакомый узор — сколько раз им обоим приходилось проверять его на прочность. Фэн Синь коснулся своей ци энергетических узлов, и они поддались, ослабли, истончая преграду, перешагнуть которую теперь не составило труда. — Тебе нужна духовная энергия, — сказал он торопливо, предугадывая возмущение Му Цина. Но возмущения не последовало: Му Цин просто смотрел в одну точку, тяжело дыша, комкая в пальцах воротник так, словно тот его душил. Фэн Синь, ступая по каменным плитам, опустился рядом с ним на колени. Подумав, просто взял его руку в свою, даже не касаясь открытой кожи — неладное ощущалось даже сквозь ткань рукава. Духовные каналы Му Цина вибрировали от напряжения, ци металась в них, словно загнанный зверь — вовремя успел заметить, такое нестабильное состояние в любую минуту могло вылиться в большие неприятности. Но была еще и другая беда: Му Цин выглядел так, словно сошел прямо с фантазий Фэн Синя, запрятанных глубоко, но, видимо, недостаточно надежно, потому что Фэн Синю и самому резко стало жарко, будто он тоже чем-то надышался — вот только ему хватило и вида, и сократившегося между ними расстояния. От прикосновения Му Цин резко выдохнул, запрокинул голову. Накрыл мелко подрагивающей ладонью руку Фэн Синя, но не попытался ее убрать, а наоборот, надавил сильнее, будто рану открытую зажимал. — Ты… вошел сюда очень зря… — Ну прости, — сказал Фэн Синь, понемногу переливая ему свою энергию — медленно, чтобы выровнять и успокоить поток, а не взбаламутить его еще больше. — Мне нужно было стоять и ждать, пока ты себе искажение ци схлопочешь? Му Цин ничего не ответил. Выбившиеся из хвоста пряди облепили вспотевший лоб, ссыпались на глаза. Фэн Синь не удержался, убрал их, кончиком пальца мазнув под бровью. От этого невинного прикосновения Му Цин вздрогнул всем телом и хрипло застонал, пытаясь что-то сказать, но слов Фэн Синь не разобрал — его самого повело от одного только стона. Первым порывом было зажать Му Цину рот, чтобы никто не услышал, что этот бархатистый голос, даже грязные ругательства бросавший так, будто нашептывал их прямо в ухо, может выдавать такое. Вторым — дотронуться еще раз, услышать еще раз. Фэн Синь внезапно и как-то очень ясно понял, что приближаться к Му Цину действительно не следовало — если, конечно, они оба хотели пережить это испытание, не переступая определенные границы. Но сидеть за границей барьера и ждать, пока что-то случится, он просто не мог. Му Цин распахнул глаза — Фэн Синь зачарованно проследил взмах ресниц. Зрачки расширились, сливаясь с угольно-черной радужкой. Му Цин смотрел куда-то за плечо Фэн Синю, или, может быть, просто в никуда, а руки его жили какой-то своей беспорядочной жизнью, цепляясь за одежду Фэн Синя, за рукава, за пояс — Фэн Синь осторожно убрал их оттуда, переплетя пальцы со своими, для надежности. Он понятия не имел, что теперь делать. Му Цин всё решил за двоих — резко подался вперед. Мелькнула мысль отстраниться, но Фэн Синь не успел — и, если уж совсем честно, не очень-то и хотел. Это был, наверно, самый странный поцелуй в его жизни, даже с учетом небогатого опыта — и при этом самый волнующий. Он попытался передать еще немного духовной энергии уже через поцелуй, и в ответ получил еще один стон, приглушенный их сомкнутыми губами; а потом стало не до того, потому что целовался Му Цин так же, как дрался: со всей возможной самоотдачей. И Фэн Синь в ответ — тоже, как и в каждой их стычке — сдерживаться не стал. Его подхватило и понесло в потоке ощущений, знакомых и незнакомых одновременно. Мир вокруг словно вымер, оставив их в тесном кольце друг друга, как когда-то — милостью Жое, слишком близко, чтобы думать о чём-то ещё. Чтобы вообще — думать. Впрочем, Му Цин, кажется, всё-таки думал — тоже за двоих. Поцелуй он разорвал первым, отшатнулся, хватая ртом воздух, и со всей силы толкнул Фэн Синя в грудь, увеличив расстояние между ними. — Не так, — выговорил он через силу, — не здесь, не сейчас… Он зашарил руками вокруг себя, нащупал брошенный рядом кинжал, и Фэн Синь, даже не вдумываясь, понял, что он собирался сделать. Тоже действенный метод борьбы с дурманом, но… Тело двигалось быстрее мысли. Му Цин едва успел развернуть оружие острием к себе, как Фэн Синь, не церемонясь, выкрутил ему руку, не тормозя удар, а направляя его в другую сторону. Выдохнул. И опустил глаза на лезвие кинжала, вошедшее ему в живот почти по рукоять, и свою руку, обхватившую чужое запястье. Кожа Му Цина была обжигающе горячей. Снова поднял голову — а лицо у Му Цина было бледное, весь лихорадочный румянец схлынул без остатка. И глаза были большие и ясные, не стеклянные, как минуту назад. Вот и хорошо, успокоенно подумал Фэн Синь, с этим разобрались. И нарушать ничего не пришлось… Он с усилием разжал кулак — на запястье Му Цина остались симметричные красные следы от не соизмеренной вовремя силы. Одновременно с ним Му Цин разжал свои пальцы на рукояти клинка, центр тяжести сместился, и она качнулась вверх-вниз. Фэн Синь болезненно выдохнул. Мысли в голове путались и шли странными путями. Он не мог решить, что делать теперь — вызывать Се Ляня? Линвэнь? Или он уже это сделал? Достать меч? Оставить как есть? Успокоить Му Цина? Поправить ему одежду, чтобы не выглядел, как… как выглядит сейчас. Перевязать ему хвост? Почему он вообще думает о Му Цине, когда у самого из живота торчит кусок железа? — Зачем ты… — прошептал Му Цин побелевшими губами и осекся. Трясущимися пальцами потянулся обратно к кинжалу и тут же отдернул руку — наверно, решил, что все-таки лучше оставить как есть. Фэн Синь был с ним в целом согласен: он догадывался, что иначе будет сидеть в луже собственной крови, дожидаясь помощи. Они оба будут. И Му Цину это на пользу не пойдет; судя по виду, он и так уже скатывался в панику. Должно быть, в голове от отравления помутилось, ничем иным Фэн Синь объяснить это не мог. Да, рана серьезная, для смертного была бы приговором, ну так он не смертный же. День на поваляться в постели, еще два, чтобы войти в привычную форму. Не умирает же он, в самом деле! — Эй, — сказал Фэн Синь, морщась от хрипоты в голосе, делавшей его почти чужим. — Успокойся уже. Всё закончилось. — Д-д-дурак, — выдохнул Му Цин и снова беспорядочно зашептал: — Дурак, дурак, дурак, дурак… — Есть немного, — покладисто согласился Фэн Синь; тут возражать было сложно. Но стыдиться сделанного он тоже не собирался. — Вставай, хватит дурью маяться. Самому встать оказалось сложно: крови все-таки уже натекло, каменные плиты сделались скользкими, и очень некстати накатило головокружение. После пары неудачных попыток он почувствовал, что заваливается набок: выставил руку, та тоже заскользила, но рядом вовремя оказались руки Му Цина, поддержавшие, уложившие на бок, затем на спину. Сопротивляться им желания почему-то не было. Фэн Синь нахмурил брови, с усилием фокусируя взгляд. Му Цин стоял над ним на коленях, пачкая в крови собственную одежду — ого! — и смотрел, кажется, прямо на рану, закусив губу. На виске у него нервно дергалась жилка. Казалось, он пытался что-то сообразить на ходу. Фэн Синь решительно не понимал, что здесь сложного, но сказать вслух не смог — в горле подозрительно забулькало. Му Цин резко повернул голову на звук, вглядываясь ему в лицо. — Фэн Синь, ты меня слышишь? Фэн Синь с трудом кивнул — голова была тяжелая и едва слушалась. Жар? Откуда? — Ты дурак, — в который раз повторил Му Цин, с безнадежным каким-то отчаянием в голосе. — Я этим гребаным кинжалом оборотней рубил, а ты!.. Руки у него всё ещё дрожали. — А-ахм, — выдавил из себя наконец Фэн Синь. — Вот только не начинай! Рана и так тяжелая, а я не знаю, как подействует на нее яд, тебе может стать хуже, тебе уже хуже, Фэн Синь! Фэн Синь! Ты меня слышишь? Да слышу я, с тоской подумал Фэн Синь. Делать-то что будем? Му Цин глубоко вдохнул и выдохнул, сжимая и разжимая пальцы. — Я вытащу кинжал, — озвучил он свои мысли. — Это надо было сделать сразу, чтобы яд не успел распространиться, но ты мог истечь кровью, и я не знал, что делать… Зачем, зачем ты полез?! Пожалуй, Фэн Синь не смог бы ответить на этот вопрос, даже будь у него такая возможность. Он среагировал тогда инстинктивно — выучка телохранителя не подвела, вот только всю свою жизнь он учился защищать Его Высочество, и только его. Му Цин был частью их маленькой компании, Фэн Синь бы даже рискнул назвать это «семьей» — только не вслух, конечно. Но Му Цин всегда мог защитить себя сам. В Фэн Сине он не нуждался никогда. Почему эта мысль несла в себе столько горечи, он не мог себе объяснить. Му Цин взялся за рукоять кинжала, не глядя на Фэн Синя. Понять, о чём он думал, было, как и всегда, невозможно — но ловить любое отражение эмоций на этом лице всегда было любимым занятием, так что Фэн Синь, пользуясь случаем, не отказывал себе ни в чём. Голова кружилась, перед глазами плыло, но боль была приглушенной, терпимой, и почти не беспокоила. Да и кровью он истечь… — Фэн Синь, Му Цин, вот вы где! …не успеет. — Генерал Сюаньчжэнь? — голос звучный, это, кажется, Пэй Мин. — Что вы делаете? Послышались еще взволнованные голоса, их уже определить Фэн Синь не смог. Откуда такая толпа вообще? — Вот ведь как вовремя мы! — Ничего удивительного, это было ожидаемо. Вы же помните их последнюю ссору? — Как не помнить-то! Мой дворец, мой прекрасный дворец… — А я ставил на Наньяна… — Наверняка со спины подошел! Без подвоха точно не обошлось, честные бои так не ведутся. — С какой спины, ты ослеп, что ли? — Му Цин! — это прорвался голос Се Ляня, точно ударом клинка распахав это кудахтанье. Торопливые шаги прошуршали в траве, но замерли поодаль, не приближаясь. — Что случилось? Почему вы в таком виде? Му Цин, казалось, хотел что-то ответить, но вместо этого только плотно сжал губы. Еще бы. Фэн Синь бы тоже затруднился с ответом, почему они в таком виде — не та история, которой он хотел бы похвастаться, особенно при таком количестве любопытствующих, наверняка пожирающих их обоих взглядами. Снова дернуло инстинктивным желанием прикрыть, принять удар на себя, да откуда оно всё берется? — Генерал Сюаньчжэнь, не могли бы вы убрать руки? Му Цин в самом деле разжал кулак, опустил руки. Растерянно на них посмотрел, затем поднял глаза на тех, кого Фэн Синь разглядеть мог только краем глаза, и то как в тумане, и изменился в лице. Теперь Фэн Синь его эмоции мог прочитать без труда, но радости в этом уже не было. Что вообще происходит? — Му Цин, — снова Се Лянь. — Успокойся, ладно? Возьми себя в руки. Мы со всем разберемся, только подожди. — Нет, — одними губами сказал Му Цин. Его взгляд метался по сторонам, будто высматривая что-то, с лица не сходило загнанное выражение. Фэн Синь видел, как он весь подобрался, чуть подался назад, медленно привстал на одно колено — и даже до конца не понимая, в чём причина, с кристальной ясностью понял: Му Цин действительно не будет ждать. Ни объяснений, ни оправданий. Для этого не требовалось ни читать по губам, ни заглядывать ему в голову: язык тела Фэн Синь всегда знал лучше других, это было частью работы — той, прежней — и это был единственный язык, на котором они с Му Цином могли говорить — и понимать друг друга. Му Цин собирался сбежать. И всё с той же ясностью Фэн Синь понял, что не может ему этого позволить. Он вложил в один-единственный рывок все оставшиеся силы: приподнявшись на локте, выбросил руку, перехватывая Му Цина за запястье, в точности как уже делал сегодня. От резкого движения тело прошило болью, в глазах потемнело. Голоса окончательно слились в белый шум, словно погрузив его в воду, отрезав от реального мира. Последнее, что он запомнил — бешено бьющийся под пальцами пульс, как будто сердце у Му Цина уже сорвалось с места и понеслось без оглядки. Самого Му Цина удержать, кажется, всё-таки удалось. И Му Цин же был первым, что Фэн Синь увидел, открыв глаза. Он сидел рядом с кроватью всё в той же одежде, всё с той же прической, точнее, ее отсутствием, но даже при этом держался со всем возможным достоинством, как умел, наверно, только он. Глаза закрыты; спал? медитировал? Что он вообще здесь делал? В его, Фэн Синя — он бегло глянул по сторонам, чтобы удостовериться — дворце? Фэн Синь прислушался к себе — слабость осталась, боль тоже, хоть отголоском, но в голове было ясно. Ну, ничего смертельного, как он и думал. Зря Му Цин так переволновался. Впрочем, мелькнула мысль, поменяйся они местами, вряд ли ему самому удалось сохранить трезвую голову — Фэн Синь только представил этот реверс, и уже поежился от картинки. Но неужели Му Цин волновался настолько, что даже от постели его отойти не смог? — Ты что, всё это время сидел здесь и держал меня за руку? — неуклюже попытался пошутить Фэн Синь, стараясь развеять эти смущающие мысли. Му Цин медленно повернул к нему голову — очень медленно, и взгляд у него был такой леденящий, что пробрало до самых костей. Без единого слова он поднял свою правую руку — всё так же зажатую в мертвой хватке пальцев Фэн Синя. — А, — только и сказал Фэн Синь. Он помнил, что хотел удержать Му Цина от поспешных, необдуманных действий, да и просто — удержать. Рядом с собой. Но чтоб до такой степени… — Ты собираешься что-нибудь с этим делать? — Тон Му Цина тоже не предвещал ничего хорошего. — Я не чувствую пальцев. Фэн Синь торопливо разжал руку — синяк, конечно, остался впечатляющий, насыщенного лилового оттенка. Му Цин брезгливо одернул рукав, пряча это безобразие от посторонних глаз, и одним слитным движением поднялся на ноги. — Слава небесам, теперь можно пойти, покончить с этим и привести себя наконец в порядок. Чего и тебе советую. Нас ждет аудиенция у Се Ляня. — Стой, — Фэн Синь торопливо привстал на кровати, поморщившись от резкого движения. Еле удержался, чтобы снова не протянуть руку, одернул себя: довольно, нахватался уже, да и вряд ли Му Цин уйдет сейчас дальше собственного дворца. Но вот так просто отпускать его не хотелось. — Какая еще аудиенция? — А ты ничего не хочешь ему рассказать? — Например? — Например, что я не тыкал тебя кинжалом в живот? Фэн Синь открыл рот и тут же его закрыл. Моргнул, глядя на Му Цина, застывшего у его кровати неподвижной статуей со скрещенными на груди руками. — А это, ну, не очевидно разве?.. Он поднапрягся, перебирая в голове воспоминания сегодняшнего дня — или вчерашнего? Сколько времени вообще прошло? Воспоминания эти были довольно рваные, по большей части связанные с Му Цином, и некоторые из них хотелось запрятать поглубже — те, от которых мурашки шли по коже и снова становилось жарко, те, в которых было и его сбивчивое дыхание, и вцепившиеся в одежду пальцы, и запрокинутая голова, и… ох. Еще были какие-то разговоры, но эта часть расплывалась, что тогда, что сейчас. Был встревоженный голос Се Ляня — уговаривал кого-то? Успокаивал? — Смотри не перенапрягись, — не дождавшись внятного ответа, бросил Му Цин. — Я тебя просвещу, так уж и быть. Ты вчера очень не вовремя отключился и не успел растолковать этим идиотам, что ты и сам идиот, из-за чего выставил идиотом меня. Все очень ждут твоего свидетельства о том, что я не покушался на твою никчемную жизнь, так что собирайся, самое время восстановить справедливость. Все ждут нас в главном зале. — Его Высочество тоже ждет? — недоверчиво переспросил Фэн Синь. Да быть не может, Се Лянь бы точно не поверил в такую чушь… — Только благодаря Се Ляню, — эти несколько слов Му Цин выговорил сквозь зубы, крепче обхватив себя за плечи, — я сейчас здесь, а не в темнице Небесной Столицы. Твои благородные порывы мне дорого обходятся, не находишь? Какой бред, подумал Фэн Синь. Вот так взять и осудить человека, без доказательств, просто потому что на это указывают обстоятельства? Эти слова разошлись в голове, как круги по воде от брошенного камня, поднимая со дна другие воспоминания, более давние, более… острые. Му Цин с рукавом, разодранным зубами Цоцо — и разодранным столетиями ранее плечом под ним. Му Цин под личиной Фу Яо, рвущийся из рук Се Ляня в погоню за Цзянь Лань. Му Цин в оружейной в недрах Тунлу. Снова стало жарко, как тогда — теперь уже от гнева, захлестнувшего с головой. Фэн Синь резко поднялся с кровати — в животе снова качнуло приглушенной болью, но было плевать. Му Цин шевельнулся, будто хотел отступить на шаг, но с места не сдвинулся. Так и стоял, удерживая на лице выражение холодной ярости, но, как и вчера — как и всегда — его позу, дыхание, едва заметные движения пальцев Фэн Синь читал интуитивно. — Здесь нечего восстанавливать, — сказал Фэн Синь, глядя ему прямо в глаза. — И я пойду и выскажу им это в лицо, не как свидетель или пострадавший, а как нормальный человек. А ты останешься здесь. Брови Му Цина поползли вверх. — Что? — Ты останешься здесь, — повторил Фэн Синь. — Ты не обязан идти туда, стоять перед этими тупицами и оправдываться. Тем более, — он на мгновение запнулся, — в таком виде. Я кликну кого-нибудь, согреют воду, приведешь себя в порядок... — Нет. — Что — нет? — Я не собираюсь прятаться в твоем дворце, — отчеканил Му Цин, сверля его взглядом. — Я могу сам за себя постоять. В любом виде, — хлестко добавил он, и у Фэн Синя фантомно заныла щека, как от пощечины. Он не сомневался, что Му Цин может. Но зачем усложнять себе жизнь, если можно без этого обойтись? Избавить себя от повторного публичного унижения — а первому он свидетелем не был, когда Му Цину предъявляли обвинение, тот был один, только с бесполезным бессознательным довеском на своей руке, и у Фэн Синя в глазах темнело при мысли о том, каково это было. Судя по виду Му Цина — напряженного, закрывшегося, каким Фэн Синь не видел его уже давно — это было очень… неприятно. — Я просто хочу помочь. — Фэн Синь шумно вздохнул. — Так делают друзья. Ты же этого всегда хотел, да? Или имел в виду только Его Высочество? Прозвучало резко; резче, чем хотелось, и уводить разговор в это русло тоже не собирался, само вырвалось. Кажется, это был удар под дых: Му Цин вздрогнул, опустил глаза и как-то весь ссутулился, будто придавленный какой-то невидимой тяжестью. Фэн Синь ждал такого же резкого ответа, но ответа не было никакого, только глухое молчание. Кажется, прошла вечность, прежде чем Му Цин качнул головой — отрицательно, и как-то почти отчаянно, словно пытался передать одним этим движением всё то, что не мог сказать вслух, донести до Фэн Синя — на их общем, единственно верном языке. Время в комнате повисло, будто застыв. Фэн Синь шагнул ближе, обхватил его за плечи, притянул к себе — не подумав, насколько это уместно, просто сделав то, что казалось нужным здесь и сейчас. Должно быть, это оказалось действительно нужным — Му Цин в его руках чуть обмяк, не сопротивляясь, как будто вся злость, весь стыд, все ядовитые слова, державшие его ровно и твердо, потеряли опору. А от легкого поглаживания по спине прерывисто выдохнул, и Фэн Синь сразу убрал руку, потому что сделай он так еще раз — как хотелось — вряд ли смог бы остановиться. Удивительно, столько времени прошло после Тунлу, а реакция Му Цина на упоминание тех событий и откровений не изменилась. Они обсуждали это только раз, еще тогда, по свежим следам, если это можно было назвать обсуждением: Фэн Синь пошутил про д-д-друга, вместо кулака в зубы получил на мгновение потерянный, какой-то больной взгляд, и так удивился контрасту — к первому привык, а второго, пожалуй, предпочел бы больше никогда не видеть — что тему больше не поднимал. Может, стоило бы. Он еще немного постоял так, прижимая к себе Му Цина, и уже почти собрался его отпустить, как Му Цин сам подался назад, разрывая контакт — выпрямился, глядя в сторону, и принялся оправлять на себе одежду, как будто за время их неловких объятий она измялась сильнее, чем за весь предыдущий день. Потянулся руками к заколке, будто собираясь ее поправить, но замер на полдороге, уронив руки; понял, что без зеркала это не имеет смысла? Рукав снова задрался, обнажая темный след на запястье — на мгновение Фэн Синю почудилось, что это проклятая канга, и его передернуло от непрошеного воспоминания. — Я должен пойти, — сказал наконец Му Цин негромко, но веско, как точку в разговоре поставил. Наверно, ожидал новых возражений, но Фэн Синь устал препираться. Пусть идет, если для него это так важно. А Фэн Синь просто постоит рядом. На всякий случай. И пусть только попробуют посмотреть как-то не так. — Тебе надо обработать руку, — только сказал он и все-таки снова взял Му Цина за запястье — теперь уже бережно, едва касаясь кожи, провел кончиками пальцев по темному следу. Послал струйку духовной энергии. Пусть даже только воспоминание, всё равно — хватит с Му Цина этой дряни. Они оба стояли и смотрели, как на священнодействие, как этот след бледнеет, выцветает; и как что-то внутри медленно разжимается, отпуская. — Прости, — сказал все-таки Фэн Синь. — Что так всё обернулось. Это из-за меня ты оказался в такой ситуации, но, — он вскинул голову, — о том, что сделал, что подставился тогда, я не сожалею. Сделал бы так еще раз. — А об остальном сожалеешь? — спросил Му Цин, всё так же не глядя на него, и не требовалось большого ума, чтобы понять, что именно он имел в виду — не объятия эти, и не настойчивое предложение остаться, и даже не отчаянная попытка его тогда удержать. Фэн Синь и не стал переспрашивать — отчасти потому, что боялся услышать не то, о чём подумал, или спугнуть это внезапное движение навстречу. Просто наклонил голову, ловя его взгляд и удерживая зрительный контакт. — Сделал бы так еще раз, — повторил он. — Если позволишь. «Позволишь же?» — договорил мысленно, и Му Цин, будто услышав эту мысль, ответил — губами, осторожно прижавшись к губам Фэн Синя, совсем не так, как тогда. Без страсти, коротко, но однозначно: как обещание сделал. Другого ответа и не требовалось.