Два голубя.

— Сегодня был паршивый день… Леви сел на диван и с выдохом опрокинул голову. В комнате было светло, закатные лучи без спроса проникали сквозь тонкие шторы, превращая пространство в один большой солнечный зайчик. Иногда один луч добирался до самого сокровенного в этой комнате — до кулона с зелёным камнем, которым так сильно дорожил хозяин квартиры. Этот луч подсвечивал и без того яркий кулон, делая его ещё более волшебным. Камню, пережившему огромное количество происшествий и переездов, уже много лет, но он оставался всё таким же, каким впервые его увидел Леви. Аккерман хранил эту, казалось бы, ненужную побрякушку то у себя в кармане, то в ящике стола, то вешал кулон у себя над кроватью или на подсвечнике, стоящем на рабочем столе. Похоронив воспоминания под бытовыми проблемами, Леви воспринимал этот камень уже как оберег. Не было уже Леви, горящего мечтами о будущем, осталась только толстая непробиваемая оболочка под названием «Я», под которую он никогда никого и близко не подпускал. И не подпустит. Капрала удерживало что-то на земле, это «что-то» не давало ему опустить руки и признать поражение. Ради этого «чего-то» он жил, а потом и вовсе жизнь вошла в привычку. Беспросветное существование ото дня ко дню происходило просто лишь из уважения к тем глазам, в которых до самого конца горела жизнь. Все дни Леви выглядели как один длинный бесконечный цикл, но только иногда его непоколебимый и спокойный ритм нарушали кошмары во сне. Кошмары, из-за которых капрал не хотел временами засыпать. Часто к нему в таких снах приходили его уже давно умершие товарищи. Они приходили колонной и один за другим хватали Леви за руки, за ноги, за шею, звали его по имени одинаковыми голосами и тянули куда-то вниз, на чёрное, как смола, дно. Леви утопал в чём-то вязком и мерзком, хватая руками пустоту, он захлёбывался мазутом, но десятки холодных чужих рук тянули и тянули капрала, окутывая его ужасом и страхом. Просыпаясь после подобного сна в холодном поту, Аккерман мог пролежать до рассвета, смотря в одну точку, а в обед его можно было встретить с цветами на кладбище. Но больше всего Леви боялся сна, в котором он оказывался посередине просторного зелёного поля. В этом сновидении он встаёт и видит впереди, на возвышенности, до боли знакомые очертания, капрал бежит к дорогому человеку, но расстояние между ними не сокращается. Леви пытается докричаться до своей цели, пытается дотронуться и ухватить ладонь. Неспособность сделать это заседает чёрной дырой у него в душе, сердце бешено колотится, а ноги уже не чувствуются. После этого силуэт Эрвина начинал медленно испаряться по кусочкам, начиная с ног, потом переходя на пояс, плечи, а потом на светлое, такое доброе и дорогое сердцу Леви лицо, оно превращалось в белого голубя, улетающего куда-то вдаль. Аккерман никогда не досматривал этот сон до конца, он просыпался со слезами на глазах и выпрыгивающим из груди сердцем, он лежал ничком, но был обязан встать. Капрал садился на кровать, облокачивался на колени и сидел так до того момента, как не успокоится. Ещё одну бессонную ночь он посвящал ему. Глаза Леви томно блуждали по комнате, только изредка останавливаясь на зелёном камне, висящем на настольном подсвечнике. А потом медленно вставал и, шаркая, подходил к окну. Его настоящий образ расплывался, когда он оставался вот так в темноте, смотря в окно. Так же, как он смотрел в него раньше, будто за эти года ничего не изменилось. Изменилось только то, что в отражении он каждый день видел только себя. Не было рядом с ним человека на несколько десятков сантиметров выше. Когда Эрвина не стало в жизни капрала, даже небо давило на него. Леви угрюмо смотрел в окно, гуляя глазами по крышам домов, по улицам и небу с мириадами звёзд. Это и не небо вовсе — это пустота, зов во вселенную, в вечность, в никуда. Серость. Безграничная осенняя серость повсюду. Никакой романтики уже, ноябрьский холодный ветер агрессивно пытался ворваться в форточку. В этом городе вечной осени есть только один цвет. В такие моменты Леви понимал всю свою мизерность, временную и материальную никчёмность. Это не страх, но глухая чёрная апатия, которая настигала его в такие вечера даже в столь преклонном возрасте. Правый глаз Леви уже совсем не видел, шрамы на старом морщинистом лице остались неаккуратными рубцами, а повреждённая в молодости нога всё время предательски подкашивалась, так что даже дома приходилось частенько брать с собой палку. Да и вообще здоровье в последнее время было ни к чёрту. Но среди этого мрака и безысходности в его жизни есть одна надежда, один маленький, но тёплый луч веры. Встреча с Эрвином. Никто не скажет, правильно ты поступил или нет, пока не столкнёшься с последствиями, так ведь? Леви и сам не мог понять — правильно ли он поступил в молодости. Единственное, что он понимал — так было нужно. Остальное его не волновало. А ещё он понимал и принимал своё проклятье. Проклятье Аккерманов — переступить через себя и позволить любимым умереть. Даже если ты этого не хочешь. Даже если сильно-сильно. Даже если не представишь свою жизнь без этого человека. Немало лет уже прошло с тех пор, но солнце в его последующих днях уже давным-давно не выходило из-за туч. А время идёт, оно не принадлежит нам, мы просто берём его взаймы ненадолго, пока живём: кто-то меньше, а кто-то больше. Как там говорят… День, который ты потратил впустую — это завтра, о котором мечтают умершие вчера? Мечтал ли Эрвин? Леви был не уверен. Он убеждал себя каждый день в том, что он сделал правильный выбор. Он убеждал себя в том, что подарил Эрвину самый главный подарок, который только мог ему подарить — если рядом с капралом Смит не найдёт покой, так пусть он найдёт покой в смерти. А Леви же любил настолько, насколько было позволено любить человеку с холодным сердцем. Они не виделись, но тот факт, что когда-то существовал человек, который так его любил, влиял на все происходящее с Аккерманом: так луна в той или иной степени влияет на всё живущее на Земле только потому, что постоянно вращается рядом. Отходя от окна, он шёл на кухню, заваривал чай, и, отпивая первый глоток с закрытыми глазами, вспоминал лицо Эрвина. Такие ужасные, но в то же время держащие капрала на плаву сны, помогали ему не забыть его лицо. Горячий чай приятно обволакивал горло, тело насыщалось теплом, а на лице Аккермана виднелась лёгкая улыбка. В такие моменты он представлял рядом с собой Эрвина Смита, сидящего за столом. Открывая глаза, Леви не разочаровывался. Он уже привык после подобного слышать перед собой только гробовую тишину и видеть лишь легкий свет подсвечника. Последующие глотки чая были уже не такими приятными, а Эрвин больше не представлялся так красочно в воображениях. В такие моменты Леви всегда обещает сказать заветные три слова. Хоть слова и малоемки, но он больше не может терпеть эту разрывающую его на клочья тишину. Но получить в ответ молчание больнее всего, что есть на этом свете. Поэтому Аккерман никогда ничего не говорил, а всё так же спокойно пил чай. После этого он с громким выдохом вставал и, прихрамывая, ложился на уже холодную кровать. Так повторялось ещё очень долго. Месяц или полгода — Леви уже не замечал, он жил по инерции до рокового дня. В одну из ночей Леви снова приснился сон. Поле. Зеленое большое поле, а впереди, на возвышенности, виднеется то самое очертание. Эрвин стоит так же, как и во все предыдущие разы: спиной, плавно повернув к гостю лицо. На его лице виднелась лёгкая улыбка. Леви срывается с места. Он бежит. В этот раз он действительно бежит, расстояние между ним и Эрвином уменьшается. Оставшиеся несколько шагов Леви преодолевает в прыжке, обхватывая шею главнокомандующего, сильно обнимает его, но чувствует пустоту. Тело под его руками медленно рассыпается, превращая крупинки в лепестки эдельвейсов. Резко вздёрнув голову, Аккерман снова видит в десяти шагах от себя стоявшего как ни в чем не бывало Эрвина. Стряхнув с себя оставшиеся белые лепестки, Леви снова бежит, и в этот раз, беря за руку, снова наблюдает за растворением. Белые, словно снег, цветы опять обвивают его, а после улетают вдаль. Так повторялось несколько раз до того момента, как он не услышал слова: — Я смотрю, ты вообще не намерен оставаться… Ты так сильно хочешь к нам? Эрвин поднял глаза на Леви и расправил руки, приглашая в объятия. Леви бежал. Боль в ногах медленно уходила, тело его насыщалось лёгкостью, а разум очищался. Пути к счастью нет, счастье и есть путь. И этот путь в десять шагов Аккерман преодолел за секунду. Прижав дорогого человека к своей груди, Леви не верил себе же. Тело Смита не растворялось. Тут же их окружили десятки, тысячи, миллионы белых лепестков, нежно окутывая каждого. Эрвин, обнимая в ответ капрала, только посмотрел вверх, провожая взглядом двух летящих куда-то вдаль голубей: — Сегодня был паршивый день, да?