Не друзья

      Кейл смотрит перед собой, видит тени от закатного солнца больного и бледного. Тусклые лучи режут глаза, вскрывают то ломкое, что гнилой помесью внутри груди перемешалось.       Он от этого чувства лишь огоньки воспоминаний ощущает на коже, но произнести, сказать вслух не может.       Ему хочется, так хочется слезливо тянуться к чужой руке, обнимать со спины слащаво и смеяться, смеяться, смеяться от радости бесконечно. И Кейл смеется хрипло, глотая боль, вставшую штырем поперек горла.       Руки дрожат, он сцепляет в замок пальцы, и больше всего это напоминает тот мерзкий молитвенный жест, с которым его отец падал на колени.       Почему ты, подонок, взывал к Богу, а не к своей жене, которая еще была рядом?       Кейл выдыхает, ведет затравленно глазами выцветшими по поверхности камня. Шершавый, на ощупь невыносимый, сейчас коснуться — стереть в кровь фаланги от поселившегося внутри зуда.       Тошнота ползет изнутри.       Она знает, знала, что такое любить, как на этом блядском языке разговаривать. Но он не помнил, помнил лишь тепло завораживающее и зависимость, корнями из тела выдернутую, с потрохами до сих пор оставленную на поверхности.       -Научи меня,- у Кейла не шевелятся губы, двигаются автоматически с остатками души силы.       Тишина не отвечает, могильная тишина могильной и остается, надгробный камень словно венец посмертный молчит, безразлично вдаль всматриваясь мимо него самого.       Он не улыбается.       Ему хочется. Хочется ласкать алые губы, цеплять зубами тонкую кожу и оставаться рядом. Хочется, хочется, хочется истерически, и Кейл плачет заунывно, гневно и глупо.       -Блять.       Земля под ногами не твердая — презрительно мягкая, и трава мнется бессмысленно под его злостью. Горе ползет под кожей, оставляя лишь крик и всхлипы вечные, от которых не сбежать и не спрятаться.       Ему хочется.       Разум лезет в петлю, вызывая головокружение, зубы оставляют от губ изжеванное полотно, хватаются за запястья, ладони, кисти и пальцы, пытаясь выбить из себя паршивое чувство обреченности.       Ему хочется.       Она всегда ему улыбалась, она говорила ему слова, которые он произнести не в состоянии. Она могла.       Но Кейл не может.       Кейл давится самим собой — горьким, жгучим, соленым, собой — стаканом, переполненным паршивым виски. Едкость впивается в десна, терзается вязкостью поганой на языке.       Кейл не может.       Он молчит, как и надгробный камень перед ним, как и труп, ничего не отвечающий, как молитвы, опущенные в безнадежность, его отца.       Ваше Высочество, я...       Ему хочется.       Кейл ладонями по лицу проводит, всматриваясь в задыхающееся солнце, смазывая слезы и липкий страх, панику, слившуюся с костями.       -Мама.       Он помнил, как легко она это произносила.       -Кажется, я опять проебался.