Идеал

       Взгляд матери смотрит в душу. Родя пытается смотреть на неё в ответ, с достоинством, но взгляд замыливается. Он чувствует, что практически плачет, но остатки самообладания не позволяют ему раскиснуть. Мать смотрит не отрываясь, покачивает головой слабо, шипит:        — Ты всегда был таким, — он даже не пытается защититься. Принимает на себя эту правду-матку, стискивает зубы. «Всегда таким был» — звучит как клеймо, позорное, вгоняет в грязь, откуда он стремился выбраться давным-давно. Стремился когда-то, но не теперь. Не теперь, когда руки по локоть обагрены в крови, не теперь, когда мать смотрит с отчаянием, а губы её ломко растягиваются в слабой улыбке. В её лице нет поощрения, лишь слабая тоскливая боль, переходящая границу разума. Дуня, сидевшая тихо и неподвижно на ободранном стуле, поднимает голову. Родя видит её взгляд: безмятежный и беспокойный, как буря. Она всегда была такой решительной, смелой и отчаянной.        — Маменька, зачем вы так? — обращается она к Пульхерии, и Родион выдыхает. Дуня всё-таки на его стороне, но, подмечая её взгляд снова, Родя видит ожесточённое раздражение. Надменность лица высеченная, парированная. Сердце у Дуни стынет где-то в горле, и сама она осуждает брата. Безмолвно и спокойно, не рубит, но ядом въедается. Дуня не на его стороне. Она просто не любит скандалов и брани, но взгляд её, обращенный к нему, такой же, как у матери, только более свеж и пылок, сильнее ранит.        Когда-то Родя написал статью. Статья была об обыкновенных и необыкновенных людях. Слова там были злые, ядовитые. Родя написал их в зрелом для себя отмирании, когда душа дрожала на кончике ножа. В юности, будучи совсем ещё зелёным студентом, он также думал, но более романтично, самонадеянно. Обыкновенные люди были для него скучные и серые. Родя видел их затасканные лица, вычурную вежливость и загнанный в угол ум, несвободный для решительности и быстрых действий. Каждого он видел таким блеклым и душным. Но… Это «но» волнительно заполнило его разум, задело за живое.        Разумихин для него был необыкновенным. Ярким и ослепительным. Рядом с ним Родя горел, будто в огне. Каждый раз, когда он касался его руки или же плеча, Родя вздрагивал от жара. Всё в нём дрожало, становилось ослеплённым. Разумихин не такой, как все остальные. Он необыкновенный. Тот человек, которого он искал и нашёл. Родя помнит его щербатую улыбку, помнит его касания. Он один такой необыкновенный, особенный, удивительный. Родя любил его всем сердцем. Любил…        — Чему ты улыбаешься? — напряжённый голос Дуни отвлекает его от мыслей, пробуждает очнуться. Он снова видит серые лица, обыкновенные. Разочарование затапливает его. А Дуня смотрит странно, не с жалостью. Взгляд у неё ясный, цепкий. Он мысленно сравнивает её с пауком и ужасается.        Близкие ему люди оказались обыкновенными. Угнетёнными и пасмурными, как улицы Петербурга. Такие же сырые и унылые, как постоянные дожди, нагнетающие на него тоску. Они не понимают его. Осознание собственной мысли не пугает, а подводит черту. Ему нечего здесь делать. Скоро он отправится на каторгу, туда, где всё навсегда станет невзрачным. Родя оглядывает родных в последний раз. Он не будет сожалеть, что не сказал им слов любви и не примкнул к ним в решительном желании обнять.        Не будет сожалеть, что не попросил прощения. Лишь на выходе снова окинет их взглядом, попрощается. Пусть так топорно, но сил его здесь оставаться нет. Родя выходит на улицу. Ветер бьёт ему в лицо, и он обдумывает, что же делать сейчас. Куда ему идти, к кому? Сонечка… Родион вспоминает её лицо, переисполненное жертвенностью по отношению ко всем, её сострадание по отношению к нему. Она была сильна в своей вере, но Родя видел её тусклой. Не серой, как остальных, а тусклой. И взгляд у неё такой же: запыленный, присыпанный порохом её разбитого сердца. Родиону жаль её. Она такая же, как он. Несчастная, забитая. Но цели у неё иные, отличающиеся. И поэтому он не сможет к ней прийти, не теперь.        — Родя! — знакомый голос оглушает его. Он не хочет разворачиваться, пытается уйти, сбежать, но его хватают за плечи, разворачивают. Дмитрий смотрит дико, осоловело. В его взгляде такая тоска странная, неузнаваемая… Не робкая и не дрожащая, а пошлая. Пошлая тоска, одурманенная. Он сжимает плечи Роди, смотрит на него и дышит сапно, почти губ касаясь. И Родя думает, что вот он, необыкновенный, особенный во всех отношениях, удивительный, прекрасный, любимый… Слёзы подступают к горлу, и они стекают по его щекам.        — Глупый ты, Родя, глупый, — говорит Дмитрий, за руку его хватает и тянет за собой. Родя терзает губы, пытается сдержать всхлипы. Не место сейчас. Не место.        Разумихин приводит его на свою квартиру. Родя не оценивает обстановку, не успевает. Дмитрий рывком усаживает его на кровать, садится рядом. Руку не отнимает, сжимает. Пытается в нежность, гладит, но Роде не это нужно.        — Не надо, пожалуйста… Ты не умеешь быть таким. Не будь, значит, — Родя говорит это так легко и спокойно, с таким принятием, что Дмитрий подрывается: целует его в губы. Родя задыхается, но прижимается теснее, позволяет сгрести себя поближе. Он с удивлением отмечает, что теперь сидит на коленях у Разумихина. А тот целует всё его лицо, целует со всей пылкостью и силой, любит…        — Ты принимаешь меня, боже, принимаешь, — шипит Разумихин, целуя его губы, шею, щёки… — Все девки ноют, что я груб с ними, невежественный… Нежности им подавай…        Родя позволяет укусить шею, отклоняет голову назад. Ему грубость нужна, нужно подчиниться. Он так устал нести ответственность, слишком устал быть пустым внутри. А Димка красками его заполнит. Его поцелуи, как красный стяг на коже, Родя тихо стонет. Грубость такая резкая, не чёткая. Он не видит её всполохов, но чувствует на собственном теле.        Разумихин особенный. Он такой необыкновенный, прекрасный, сильный… Рядом с ним не так больно. Он ослепляет, переступает черту разумного, делает приятно. Не защищает, но стискивает в крупных ручищах, до отметин, и Родиону это нравится. Он бессвязно шепчет слова благодарности, утыкается в плечо Разумихина. Краски заполняют его всего, внутривенно.        — Люблю тебя, люблю… — шепчет он как в бреду, в лихорадке, плачет. Слёзы идут градом. Плотина прорывается. Дмитрий оставляет его на какое-то время, позволяет выплакаться. Родя кричит в истерике. Перед глазами убитая процентщица, Дуня, Соня, мать… А потом он затихает. Усталость берёт верх, он засыпает. Все ещё в сознании он чувствует, как кровать прогибается, как чьи-то губы касаются его лба, а руки укрывают одеялом.        — Я тоже, Родя, тоже, — слышит он в ответ и слабо улыбается.        Дмитрий необыкновенный во всех отношениях. Яркий и светлый. Родя любит в нём это и ненавидит одновременно, ведь ему таким никогда не стать.        Но тваре дрожащей ведь нужно подчиняться? Нужно за кем-то следовать, за кого-то радеть? Родя нашёл свой идеал.