натаниэль веснински из соды и порядка

«Вceгдa xoдишь мeждy Cвятым Лицoм и Mяcным Лицoм». В своей голове Натаниэль постоянно слышит голос Мясника. «Свежевать добычу полезно: трофеи, восторг и, разумеется, мясо. Что, ты разве не замечаешь многообразие ощущений в таком маленьком деле? — однажды поинтересовался отец. Бросил тесак в полупустую кружку, заполненную пеплом, кофейной гущей и красным льдом. Закурил. Повернулся к самому безрадостному мальчику, улыбаясь: — Это зовётся весельем, Натаниэль. Разрез, шкура, вываленные наружу органы. Берёшься за глотку и вскрываешь». «Ты больной, — почти ответил Натаниэль, вглядываясь в кружку, которая становилась полной из-за таявшего льда. В последствии он свыкнется с тем, что серый — его любимый цвет. Никакие кровавые веснушки, белые волосы и чернильные синяки не влюбят его так, как серость. — У тебя лёгкие галлюцинации, и ты псих». «А как они кричат, — ликовал отец, прокуривая ржавую макушку сына. — Кричат, пытаются вырваться на свободу… Я говорю о зверях. Считаешь, я тут тебе о людях рассказываю, верно?» В тот раз обошлось прекрасно разбитым носом. Футболку мама застирывала на руках, обжигая пальцы карандашом-пятновыводителем, ведь все бутылки закончились. Натаниэль не был зверем, но выбивать свободу и впрямь пришлось своими вывихнутыми суставами, своим жалким мясом, своими детскими зубами. У сбежавшего ребёнка отколоты резцы; нет вкуса к самосохранению и самообладанию; ничего, ничего нет. Натаниэля Веснински в принципе самого… — Нил. Нил. Каждый раз будто вилкой в вены — так же отрезвляет. Никакой он не Натаниэль. Тёмноокрашенный, без линз, лишённый контроля над ситуацией Нил переводит взгляд на Эндрю. — Чего? — Ты пялишься на этот шкаф двадцать минут. Эндрю редко щадит чей-либо рассудок. И если ему скажут, что ни одна нитка волос не должна упасть с Натаниэля, то он без проблем отрубит ему голову целиком. А по отношению к Нилу «редко» работает. Такой вот джекпот. — Двадцать минут, — маловыразительно повторяет Эндрю, сейчас больше увлечённый кошачьей пастью, чем глазами Нила. — Так долго? — действительно удивляется он в ответ. Признаться, что Нил даже этот шкаф не заметил, не очень-то охота. — А ты? — Смотрю на него вместе с тобой. Гостиная большая, холодная. Беззлобная. Нил и Эндрю сидят в тёплых носках — исполосованная ткань на исполосованных кошками ногах. Здесь много дерева, поэтому пахнет лаком и лесопилкой. Банкноты валяются на кофейном столе; они прижаты свежеизготовленными ключами от… дома. Пора бы перестать на это реагировать как на нечто сверхъестественное. Дом чистый и свежий. Двум призракам сложно его заставить, замусорить и обжить, но они правда стараются. Шкаф из массива старого дуба приоткрыт. Если долго вглядываться, то можно без труда увидеть контур какого-нибудь рыжего, тяжело дышащего ребёнка. — Там можно спрятаться, — констатирует Нил. Плохой ответ. Эндрю изламывает солнечную бровь, замечая: — Можно, но бесполезно. Ты же знаешь. Он похож на зимнего волка. Хищный и вечно прохладный. Эндрю никогда не держит за горло, чтобы поцеловать, хотя агрессии в нём бывает на несколько гробов. Эндрю как-то пессимистически вздыхает, но диалог продолжает: — Видишь подставку для остреньких ножей? То-то же. И никакие места для того, чтобы спрятаться, нам не нужны в нашем, блять, доме. Нил кладёт голову на диван, покойно — но без мертвечины — косится на щёку в сетке царапин. Эндрю поднимает взгляд. Это как спусковой крючок, потому что Нил спокойно, по-зимнему тихо его целует. Добавляет: — Там, в аптечке, отличное место для пистолета. — И шоколадного печенья. — От меня прятать собрался? — Да. — Хорошо, — Нил утыкается в солнечную бровь. — Не полезу. Окно открыто, поэтому кухонная раковина в снегу и утопленных спичках. Набор стаканов, впихнутый Ники, выпотрошен. Эндрю, что странно, любит подарки (о которых рассказывают заранее). — Ненавижу кухни, — Нил распаковывает один из секретов. — Знаю, — кивает Эндрю, закрывая глаза, — я уже давно понял. «Ты не особенный, — смеялся Мясник, — потому что тебя можно убить». Любой, кто попадал к отцу на кухню, будь то утка или ангел, мучился, чтобы затем лишиться своих крыльев безумно кровожадным методом. — Что ещё? Продолжай список, — интересуется Эндрю. — Стирку, — хороший, хоть и странноватый ответ. — Соду, соль, пятновыводители и стирку. Не то чтобы он ненавидел это сильнее, чем кухню, но всё то, чем нужно было смывать грязь, отвратительно пахло. Когда-то Нилу разрисовали лицо аквагримом; когда-то мама устроила ему кукольный театр. Потом лицо было разодрано папиными стальными кулаками, а кукол, около которых застрелили партнёра, пришлось замачивать средствами в соотношении 3:3:5. Горло всегда болело от воплей. Нил ошибочно поласкал его пищевой содой, потому что думал, что систематически простывал. «Не умирают только мертвецы, — рычал страшный, полусгнивший отец, избивая с жутким удовольствием. — Я всегда буду в твоей голове, Натаниэль». — Нил. Точно. Никакой он не Натаниэль. — Чего? — Не отключайся, — советует Эндрю и ворошит его тёмноокрашенные волосы. — Ты в безопасности. И я не намекаю, но стиралка идеально помещается в окно. Можно очень-очень случайно её туда выронить. Нил безрадостно, как ребёнок, которым когда-то был, улыбается: — Можно, но бесполезно. Ты же знаешь. — Восемьдесят процентов. — Идёшь на понижение? Эндрю затыкает его обречённым поцелуем. Зимнее солнце блестит на оконной раме. В своей голове Натаниэль постоянно слышит голос Мясника. Но она, голова эта, отрубленная — чтобы ни одна нитка волос не упала, — и откатившаяся в угол. А Нил всё ещё здесь. И когда по нему расползается пустоцвет, а в мозгах ничего не остаётся, он находит любую вещь Эндрю, которая обязательно валяется где-нибудь в углу, рядом с напуганной головой. Аккуратно её поднимает. Отряхивает от снега или шерсти, вешает на стул. И голос Мясника перекрикивается дружелюбным: «Эндрю тоже здесь».