А за порогом – только сон

Крепчает шторм, ревет накат, Стучится в дверь соленый град, И дом, источенный червем, скрипит, как сломанный бушприт. Сейчас реален только он, А за порогом — только сон. Пусть будет крепок этот стол, пусть будет в кружки ром разлит...

В 1838 году Компьен был самым благополучным городом Пикардии, а то и всей Франции. Ни якобинцы, ни имперские чины, ни даже войска союзников не заинтересовались сокровищами королевской резиденции, да и Бурбоны, казалось, позабыли некогда столь любимые охотничьи угодья. Сотрясавшие страну ураганы проносились по городу стремительным, но легким ветерком, вместо баррикад и пожаров оставляя на улицах разве что столпы пыли да вьюгу бумажек из архивов ратуши. Между тем, Северный тракт, столь удобный не только для армий, но и для обычных следующих в столицу мира путешественников, становился все оживленнее, обеспечивая клиентами и заказами не только гостиницы и трактиры, но и городских ремесленников. Компьенцы, впрочем, ни о чем подобном не задумывались: спокойная сытая жизнь успела стать для них привычной, а потому, как все привычное, казалась нормальной и естественной. Но хозяйка гостиницы «Колокол и бутылка» была одним из немногих исключений из этого правила. Она вообще обладала удивительной способностью связывать воедино на первый взгляд разрозненные факты и удерживать в памяти мелкие незначительные странности. Возможно, именно этот ее навык и помог ей, женщине, превратить свое заведение в безоговорочно лучшее в городе, — а это в «столице гостиниц» было бы серьезным достижением и для мужчины. Впрочем, содержателей подобных заведений ценят прежде всего за отсутствие любопытства или хотя бы внешнего его проявления, а потому плодами своей наблюдательности, в отличие от плодов своего сада, она ни с кем не делилась. В тот вечер в общем зале «Колокола и бутылки» было малолюдно. Местные жители, заглядывающие сюда, будто в трактир, пропустить несколько стаканчиков (а также, за умеренную плату, между делом порекомендовать путешественникам тот или иной магазин), уже разошлись по домам, да и большинство постояльцев поднялись в номера. В зале остались лишь несколько молодых людей, с увлечением обменивающихся сведениями о местных красотах, да в тени в углу сидел высокий светловолосый господин в компании едва початой бутылки бургундского. Обычно подобная нелюдимость вызвала бы любопытство окружающих, но на этого человека почему-то никто не посматривал даже изредка. Открывшаяся дверь вызвала куда больше внимания, хотя была делом значительно более привычным. Новый посетитель, местный богатый рантье, каких в Компьене в те дни было немало, небрежно кивнул хозяйке и сразу направился к столу в темном углу. По мере того, как рантье приближался к цели, любопытствующие все проворнее отворачивались от него и все глубже погружали носы в тарелки и кружки. Хозяйка и сама испытала внезапное и сильное желание выпить чего-нибудь прохладительного и даже отправила слугу за лимонадом, но при этом, повернувшись вполоборота, продолжила наблюдать за темным углом. — Ай-яй-яй, — насмешливо протянул между тем рантье. — Ты, в лучшей гостинице города, да еще и с бутылкой вина! Воистину, грядет конец Света. Последнее слово было произнесено с особой интонацией и явно с заглавной буквы. Светловолосый же господин, что довольно неожиданно для столь угрюмого субъекта, откликнулся в тон: — Не дождешься! — и подтолкнул бутылку ближе к собеседнику. — Тронут, — усмехнулся рантье, усаживаясь. И тут же достал практически из воздуха корзину с чем-то звенящим. Светловолосый господин мимолетно поинтересовался содержимым и тут же приподнял бровь. — Баварское? — Удивляться было чему. Хотя «колбасники» появлялись в городе не так уж и редко, достать в Компьене пиво, да еще такое, оставалось практически невозможным: национальная гордость трактирщиков неизменно брала верх над практичностью. — Я бы предположил, что грядет конец Тьмы, но это было бы слишком хорошо. — Я просто не хочу тратить время и выслушивать твои жалобы на отсутствие на столе приличных напитков, — спокойно пояснил рантье, смакуя бургундское. — Как видишь, мой дорогой враг, я, как мне и положено, забочусь исключительно о собственных интересах. — Я в тебе не сомневался. Еще бы ты заботился о безопасности, хотя бы своей. Светловолосый господин указал глазами на хозяйку и одновременно почему-то придержал руку приятеля, будто опасаясь, что тот схватится за оружие. Хозяйка не столько заметила этот жест, сколько почувствовала взгляд — и поежилась, хотя в том, что ее любопытство заметили, не было ничего катастрофического. К счастью, слуга доложил о новых постояльцах, а сразу следом вошли и они сами: молодой человек в надвинутой на глаза шляпе, назвавшийся господином д’Армильи, и его сестра. Хозяйка отдавала распоряжения насчет комнаты, но все равно услышала, как рантье воскликнул себе под нос с явным одобрением: — Ай, проказницы! — О чем ты? — удивился его собеседник. — Дочка какого-нибудь нувориша сбежала с неподходящим кавалером, дело обычное. — Он поднял глаза к потолку и после паузы нараспев добавил: — Девяносто процентов вероятности, что утром будет много шума. Только… — Да неважно, — отмахнулся рантье. — И раз уж ты так заботишься о безопасности, то давай поднимемся к тебе.

* * *

В номере они дождались, пока слуги принесут и расставят на столе остатки ужина, то есть в основном бургундское и пиво, ну и кое-какие закуски. Потом светловолосый господин, которого на самом деле звали Альфредом Ланге, уселся на стул и вопросительно приподнял бровь. Кристоф Готье, которого в Компьене знали как обычного рантье, стоял к приятелю спиной, однако взгляд почувствовал — и немедленно сообщил темному окну: — Кстати, девочки, — он выделил слово голосом, — поселятся рядом с тобой. Насчет дочки нувориша ты, пожалуй, прав: крошка привыкла получать все самое лучшее, и смена платья с женского на мужское роли не играет. Но, как я уже говорил, это неважно. А вот что мне хотелось бы знать, — он быстро отвернулся от окна, — так это зачем ты меня остановил? Раз уж хозяйка показалась тебе такой серьезной проблемой с точки зрения безопасности. — Не настолько, чтобы вмешиваться в ее память, — отрезал Альфред. — А ты нынче не в Дозоре. Или я что-то путаю? — Я-то как раз в Дозоре, — хмыкнул Кристоф. — Правда, уже не в Дневном. Но оно и к лучшему. И, думаю, Шестой Дозор тоже может себе позволить кое-какие вольности в служебных целях. А у нас, если ты не забыл, встреча самая служебная. Альфред немного покраснел — на его тонкой белой коже мгновенно проступал самый незначительный румянец. Но ответил ровно: — Ты прав. Но все равно, манипуляции с памятью… — Я уже говорил, что твоя трепетность утомительна? — перебил Кристоф. Еще лет десять назад он бы сказал «ваша», имея в виду всех Светлых. И сказал бы с большим чувством — сейчас же казалось, что он лишь играет, наслаждаясь реакциями собеседника на его подколки. Альфред и в самом деле вспыхнул еще сильнее. Вот ведь глупость: Иной его возраста и ранга давно должен был бы научиться хотя бы внешне спокойно реагировать на такие мелочи. Альфред этим долгом не пренебрегал. Скорее напротив: среди коллег он заслужено слыл уравновешенным, сдержанным, даже хладнокровным. Но Кристоф Готье обладал удивительным даром выводить его из себя. — Что утомительно, так это твоя несдержанность. Инквизиторы и так изволят пребывать в раздражении. — На Трибунале были проблемы? — скучающим тоном осведомился Кристоф. Альфред на секунду задумался. Сам он, хоть и вступил в Шестой Дозор, службу в Бернском Ночном пока не оставил; его-то он и представлял на Трибунале, а потому болтливость в данном случае могла бы считаться предосудительной. Хотя Кристоф и так наверняка знает все, что ему интересно знать. — Нет. Просто Европейское бюро готовится переезжать. Они ведь меняют город раз в пятьдесят-сто лет. — Ох! — Кристоф картинно зевнул. — Вот это и вправду утомительно. Все эти переезды! Теперь в Цюрихе год будет кавардак, а потом он на сотню лет погрузится в зачарованный сон. Альфред поперхнулся пивом. О том, куда бюро переезжает, он не знал. Кристоф, следящий за ним из-под полуопущенных ресниц, сверкнул глазами, явно довольный его реакцией. — Тебе не кажется, что мы ведем себя как дети? — внезапно спросил Альфред. Кристоф широко раскрыл глаза — весь смех оттуда словно сдуло грозовым порывом ветра. — Как дети. Или как люди. Или как влюбленные дураки. Или просто как дураки, — добавил он быстро, будто пряча предыдущий эпитет. — Подурачиться порой полезно. На первый взгляд, Шестой Дозор не располагает к юмору. Великие тайны мироздания и все такое. Вот только… — Он подошел к столу, налил в бокал красного, почти черного вина и пододвинул ближе к светлому пиву. — Мы служим разным силам, но Шестой Дозор служит Сумраку. А в Сумраке нет разницы между отсутствием тьмы и отсутствием света. Мой дорогой враг, я нахожу все это очаровательным и довольно забавным парадоксом. И вежливость или кто-то там наверняка повелевают нам соответствовать. — Ты о каком-то деле хотел поговорить! — резко огрызнулся Альфред, хотя этот бессмысленный разговор он сам же и затеял. Но с некоторых пор ироничное, но привычное, а главное, точное обращение «враг мой» его донельзя раздражало. По крайней мере, в устах этого конкретного Темного. — А они у нас водятся? — легкомысленно хмыкнул Кристоф. — Прости, запамятовал. Все так серьезно: Великий Договор, изначальные Силы, да еще и мрачные пророчества. Я, можно сказать, боюсь. Альфред удивленно моргнул. — Ты о том пророчестве, которое предрекает длительную и разрушительную всеевропейскую войну? Что, появились данные о сроке ее начала? — Все по-прежнему: не раньше, чем через шестьдесят лет. Ваши как раз успеют подготовить очередной бессмысленный социальный эксперимент. — Почему бессмысленный? — счел своим долгом возмутиться Альфред, хотя в глубине души был полностью согласен с этой оценкой. Кристоф, очевидно, уловил его истинное настроение, потому что ответил серьезно: — Потому что равновесие хранит сам Сумрак. Рядовые Иные этого не знают, но мы — члены Шестого Дозора. Сумраку нужны человеческие эмоции, но ему не нужен слом. Альфред поежился — он уже не в первый раз обнаруживал удивительное сходство в их образе мыслей. Раньше этот испуг его даже радовал: в конце концов, для Светлого естественно прийти в ужас, обнаружив сродство с Темным. Потом он понял: есть опасности, общие для всех Иных, и тайны, будоражащие всех Иных, и нет ничего удивительного в том, что оценивают они их одинаково. Но страх — страх остался. Только стал веселым, бодрящим и окрыляющим. Предвкушающим, как детский полет вниз с огромной ледяной горы. И вот это уже действительно пугало. — Ты говоришь как Гесер, — отшутился Альфред, чтобы скрыть свое состояние и выиграть время. Кристоф вряд ли ему поверил, но шутку великодушно подхватил: — Только не это! Учти, я теперь почти что частное лицо, за такое оскорбление могу и на дуэль вызвать. Но как же я рад, что старый интриган наконец-то убрался из наших пределов обратно на восток! Будь это возможно, я бы предположил, что войскам союзников приплатили за то, чтобы они захватили его с собой. — Сдаешь своих бывших коллег? — хмыкнул Альфред. — Скорее, вечных противников, — отпарировал Кристоф. — Уверяю тебя, Парижский Ночной Дозор был счастлив не меньше нашего от него избавиться. Альфред и сам так думал. Даже он, Бернский Дозорный, знал, что начальство французских Светлых Гесера недолюбливало. Справедливости ради, в основном за то, что прав тот оказывался куда чаще, чем неправ. — Что ж, как нас всегда напутствовали коллеги, отложим личные дуэли ради общего дела. Что там за эксперимент замаячил на горизонте?

* * *

Они уже второй час болтали ни о чем. Служебное дело, ради которого, по его собственным словам, Кристоф и явился проведать удачно оказавшегося в Компьене «своего дорогого врага», яйца выеденного не стоило, и оба это понимали. Несмотря на туманную серьезность общей ситуации, в частном смысле обсуждать было нечего. Светлые до сих пор не зализали раны от предыдущего «эксперимента», будущий же существовал пока только в слухах и невнятных планах, — но такие слухи и планы неизменно порождало любое внятное пророчество. Так что они обсуждали магические теории, гадали о вероятности появления в Сумраке где-нибудь на Корсике нового привидения и вспоминали забавные случаи из прошлого. Хотя забавными они начали им казаться лишь недавно, особенного те три раза, когда все чуть не кончилось дуэлью. Как это ни смешно, но все три раза их остановило появление рядом армий Наполеона. Пожалуй, теперь Альфред был даже готов за это кое-что простить несносному французу. Не то чтобы он страдал излишним патриотизмом — Иные с течением времени перестают соотносить себя с породившей их землей. Просто, когда в твой дом врывается свихнувшийся петух, это неприятно... Или тот случай вскоре после вступления в Шестой Дозор, когда они так достали бесконечными перебранками коллег, что Витязслав применил к ним какой-то хитрый Инквизиторский артефакт, ненадолго блокирующий магию, а Арина заперла дверь одним из своих зелий. Когда их, до хрипоты наоравшихся друг на друга и даже обменявшихся парой ударов — потеряли они все-таки сноровку, слишком на магию стали полагаться, — выпустили из комнаты, Арина сразу с видом полной невинности развела руками: — Ой, простите, мальчики, разлилось зелье-то, вот незадача. Да и Витязслава случайно толкнула, конфуз-то какой. Но вы ведь нас не выдадите, правда. Одно ведь дело теперь делаем. — Между прочим, — прохрипел Альфред, — мы и без магии могли бы друг друга убить. Витязслав возвел очи горе и пробормотал себе под нос: — Невелика потеря. Арина же окинула их внимательным взглядом и постановила: — Да куда вам!.. Или встречу через несколько месяцев после этого случая, здесь же, в Компьене, когда Альфред приехал на очередной Трибунал, случайно столкнулся на улице с Кристофом — и они неожиданно так обрадовались, что даже забыли отвести окружающим глаза. Впрочем, ничего по-настоящему странного они тогда сказать и не успели, да и вообще говорили по-немецки… Их разговор прервал неожиданно громкий гул ночного колокола. — Поздно, — машинально заметил Альфред. — Предлагаешь мне вылезти в окно, словно любовнику при возвращении мужа? — осведомился слегка захмелевший Кристоф. — Ай-яй-яй, как неучтиво. А как же благо ближнего? Альфред предсказуемо вспыхнул от этой подколки. Они и правда несколько раз то ли доболтались, то ли доругались до постели. Темные славились своей распущенностью, хотя Альфред не верил и в половину россказней, и к тому же знал, что Темный Темному рознь. Да он и сам монахом не был, хотя опыта с мужчиной у него раньше и не случалось. Но эти интонации в голосе Кристофа и этот блеск в его глазах живо напоминали Альфреду о том времени, когда он готов был абсолютно без причины и без формального вызова простецки вцепиться Темному в горло, подставив Ночной Дозор и наплевав на Великий Договор. Однако ответить он постарался ровно: — Я, видимо, становлюсь эгоистом. Твое дурное влияние, не иначе. — И что же тебе диктует твои новообретенный эгоизм? — вкрадчиво поинтересовался Кристоф. Внимательно осмотрел его лицо и подсказал: — Желание выспаться? Альфред поборол детский порыв наколдовать зеркало и постарался просто представить, как сейчас выглядит. Небольшой румянец, блестящие хмельные глаза, легкая дрожь в теле — да, с таки видом и правда только в постель! Только вряд ли в одиночестве. Он чуть обернулся — и тут же в затянувшемся молчании уловил за стеной что-то странное. Не то чтобы возмущение в Сумраке — скорее, какой-то отголосок. Похожий на эхо или созвучие, что порой рождает будто бы вторящий скрипке ветер. — Что ж, — добавил между тем Кристоф, — чтобы тебе лучше спаслось, обдумай вот что. Подопытный, как известно, невольно влияет на результат эксперимента, если знает о его сути. И если хоть один из Высших Светлых знает о Шестом Дозоре, ваши эксперименты на человеческом сообществе просто теряют смысл. Не то чтобы он в них был изначально, конечно, — добавил Кристоф насмешливо. Но его взгляд остался серьезным. — И… что? — спросил Альфред, чувствуя странный холодок в желудке. — Стереть память… — в последний момент он проглотил паническое «мне» или, того хуже, «нам» и вывернулся: — Всем осведомленным? — Как ты верно заметил, — ушел от ответа Кристоф, — мы с Гесером, увы, довольно часто мыслим схоже. А значит, что пришло в голову мне, рано или поздно придет в голову и ему. Я не настолько безумен, чтобы пойти на подобную авантюру. С Сумраком шутки плохи. Но вот у старого козла тормозов никогда не было, зато самоуверенности больше, чем у всех Светлых Европы вместе взятых. «И хватит харизмы, чтобы убедить практически кого угодно», — с ужасом подумал Альфред. Только ужас его не имел никакого отношения к судьбам мироздания. Просто эти несколько лет в Шестом Дозоре вдруг показались самым важным событием в его жизни. — Ты нагнетаешь, друг мой, — попробовал Альфред убедить не столько собеседника, сколько себя. — А за стеной, по-моему, происходит что-то странное. Он резко поднялся и шатающейся походкой — вот только алкоголь был здесь абсолютно ни при чем — подошел к стене. — Друг, значит, — пробормотал Кристоф себе под нос. — Что ж, для начала неплохо. Альфред его почти не слышал. Он, прикрыв глаза, смотрел в соседнюю комнату сквозь Сумрак, одновременно вливая в дерево немного Силы, заставляя его расступиться. Черноволосая коротко стриженая девушка в мужском платье держала свою подругу за руку и пристально смотрела ей в глаза. Девушки молчали, но во все стороны от них — в Сумраке, пожалуй, было бы видно и без всяких дополнительных заклинаний — разлеталась ощутимая ярко-алая аура разгорающейся страсти, лишь слегка приглушенная не столько даже нерешительностью, сколько слабой осведомленностью о том, что именно им надлежит делать. Альфред помнил это состояние по собственному опыту. Он не застал «вольные нравы эпохи Ренессанса», а в любви всегда был довольно консервативен — что, впрочем, для Светлого было делом обычным. Возможно, потому что на самом деле и не любил никого — с самой инициации. Человека нельзя любить — он слишком слаб. Светлого нельзя любить — он соратник, боевой товарищ, а в бою из красно-алых оттенков есть место только ярости. Темного нельзя любить — он враг. Но в Сумраке нет разницы между отсутствием тьмы и отсутствием света. А Альфред теперь служил именно Сумраку. И вопреки этому статусу, и рангу, что приходит только с опытом и прожитыми десятилетиями, его тело сотрясал полузабытый за сотни лет, совершенно человеческий пожар. В висках стучала кровь, и кожа горела, отзываясь гитарным боем и скрипичным плачем на малейшее движение воздуха. Альфред знал, что яркая аура тех двоих за стеной просто не может повлиять ни на него, ни вообще на кого бы то ни было, и все равно безотчетно потянулся к деревянным панелям — пока лишь руками, и прикосновение оказалось почти болезненным. Он не знал, что именно собирался сделать: притушить ли безумный пожар или, напротив, снять последние тормоза — чтобы вместе с теми двумя свалиться в пропасть, в которой нет места ни прошлому с его изученными прописными истинами, ни будущему с его сомнительными течениями. Но Кристоф тут же оказался рядом — будто порталом переместился, — плотно прижался сзади и перехватил, дотянувшись, его запястья. — Не дури, — прошептал он куда-то Альфреду в затылок. — Бессмысленное вмешательство. Сам же потом казниться будешь. — Тебе-то что? — прорычал Альфред сквозь стиснутые зубы. — Или опять заботишься о собственных интересах? — Разумеется, — уж совсем другим тоном прошептал Кристоф — на этот раз его дыхание как-то игриво обжигало затылок. — С некоторых пор мне не нравится, когда ты пребываешь в по-настоящему плохом настроении. — Тогда зачем ты… это сказал? — невнятно спросил Альфред. — За тем, что я не храню секреты от своих, — Кристоф сделал многозначительную паузу, — друзей. Он крепко взял Альфреда за плечи, улыбнулся — тот буквально кожей почувствовал эту смутно знакомую нежную улыбку, — развернул к себе и поцеловал в губы.

* * *

Как и предсказывал просмотревший линии вероятности Альфред, утром в «Колоколе и бутылке» все было вверх дном. Ловили то ли беглого каторжника, то ли убийцу — и даже, кажется, поймали. Причем — вот ведь незадача — в комнате их соседок, застав тех при этом в несколько деликатном положении. Альфред сам не ожидал, что станет до такой степени сочувствовать девчонкам — и его обычное для Светлого стремление помочь тут было абсолютно ни при чем. Поздним утром Альфред и Кристоф наблюдали из окна за увозящей их соседок почтовой каретой, которую караулила толпа любопытных. — Как только Европейское бюро Инквизиции переедет, спокойная жизнь здесь закончится, — предрек Кристоф. — И тогда Компьен еще не раз пожалеет о своем «золотом веке». Пока же им, — он кивнул на толпу, — настолько скучно, что они готовы два часа ждать на солнцепеке и в пыли, чтобы поглазеть на надевшую мужское платье девицу. — Которую застали в постели с другой девицей? — усомнился в тривиальности случившегося Альфред. — Местный пристав не настолько болтлив и не настолько дурак, чтобы распускать сплетни о девушке, которая может позволить себе такой номер и таких лошадей. А хозяйка просто не болтлива. — Так ты и не собирался стирать ей память?! — воскликнул Альфред. — Ох, Великая Тьма! Ты мне будешь это припоминать до конца мироздания? — Нет, — неожиданно серьезно ответил Альфред. — Только до тех пор, пока сам буду помнить. Кристоф пристально на него посмотрел, но, вопреки своему обыкновению, промолчал, и только послал в направлении кареты слабенькое и недолговременное заклятье «невнимания». Зеваки сразу начали с укоризной посматривать на припекающее солнце и засобирались в тень. — Я нынче утром в благодушном настроении, — пояснил Кристоф. — Как ты думаешь, с чего бы? Наверное, совершил ночью много злодеяний, и прямо под бдительным оком Ночного Дозора. — Он улыбнулся легкому румянцу на щеках Альфеда и добавил с чувством: — Эх, ведь предупреждали меня мудрые наставники держаться подальше от Светлых и их развращающего влияния. Но я, похоже, безнадежен.

Конец