Мартовское солнце

Нет в мире ничего более обманчивого, чем мартовское солнце. Так, во всяком случае, считал Шастун. Оно бьёт всегда наотмашь. Херачит всем запасом витамина D, что ты недобрал за зиму, одним сильным потоком, ослепляя вмиг. Заставляет щуриться и поверить в то, что на улице не так уж холодно. Мол, смотрите-ка, капель, снег тает, весна пришла, тепло. Но стоит выйти на улицу, как нос тут же уже не больно, но ощутимо щипает не сдающий позиций зимний холод, а сильный ветер — вечный друг мартовского солнца — запускает свои холодные щупальца под лёгкую весеннюю куртку, будто издеваясь. Пуховик убрал? Получай. Но солнце тоже можно понять. Ведь на него возложена ответственность отвлекать внимание обывателя от всего того, что происходит под его острыми лучами. От чёрного, словно пластикового снега, от пыльного асфальта, от дерьма и мусора, которые ещё вчера скрывали пышные по-новогоднему белоснежные сугробы. От всего этого убожества межсезонья городской природы. Так что, может, потому оно так и било, кто ж его знает? Антон попытался спрятаться от вездесущего светила, сделав ладошку козырьком и прикрыв огонь очей своих, чтобы разглядеть близлежащие окрестности. Пейзаж потрясал своим унынием. По сути, это был обычный русский двор, но сейчас он ему казался особенно угнетающим. Старая детская площадка с ржавыми горками и качелями, которые, изгибаясь, вырастали прямо из островков чуть подтаявшего снега; тут же вросшие в землю и вымазанные в три слоя краски шины; опрокинутый мусорный контейнер, печально демонстрирующий своё содержимое на всеобщее обозрение; пара припаркованных на газон тачек; обязательный деревянный стол для тутошних мужиков-пропойц; рядом лавка для престарелых и всезнающих сплетниц дворовых; натянутая бельевая верёвка и обязательный лебедь у подъезда, на котором тут же восседал грязный плюшевый медведь. Очаровательное зрелище. Что сказать? Двор был в этот час почти пуст, а потому ещё и дышал какой-то безжизненностью. Дети в школе, взрослые на работе. У бабулек с дедульками — скидки в Пятёрочке за углом. Покинутый своими обитателями, он принял к себе в гости, будто бы случайно вклеенных сюда чужой рукой, Арсения и Антона.  — Смотри, как красиво, — донёсся сбоку восторженный голос Попова. Арс вышел на прямоугольник света, запрокинул голову, упёр руки в бока и в этой позе супермена, недоделанного, стоял, пялившись на солнце. — Куда, блядь, смотреть, чтобы было красиво? — проворчал Антон, прикуривая. — На солнце. Антон вздохнул, но совета послушался и пододвинулся поближе к любителю прекрасного, а затем повернул голову в одном с ним направлении. — Мне сейчас сетчатку выжжет, Арс. — Ну, смотри вокруг солнца. «Блаженный», — подумал Антон, потому как «красиво» он всё ещё в упор не замечал, только заливавший все вокруг почти белый свет. — Поверх? — сыронизировал Шастун.  Арс на его подколку никак не отреагировал. Граф изволил принимать солнечные ванны, ему сейчас не до мирского.  Антон же курил и смотрел себе под ноги, время от времени пиная этими самыми ногами ледышки, которые, видно, ещё утром были чем-то цельным, но потом попались на глаза местному дворнику, и он их раздолбал. — Ну, где там твой Матвиенко? — пробормотал Шастун, выбрасывая бычок под ноги, прямиком в лужицу.  А, подняв глаза, натолкнулся на чуть стыдящий взгляд Арсения. Был бы это кто другой, Антон бы на хуй послал, но перед этим чепушилой стало неловко, и он аккуратненько мыском ботинка размокший хабарик поближе к мусорке-то придвинул, чувствуя себя при том весьма глупо. — Чё это мой?  — А чей же ещё? Позов мой, этот носатый — твой, — высказал самую очевидную для него самого вещь Антон и ухмыльнулся.  — Мамин, — лукаво протянул в ответ Арс, подходя поближе. — И как вы столько лет-то общаетесь? Всегда удивлялся, — вдруг ни с того ни с сего брякнул Антон, глядя на Арсения, который сегодня, будто начищенный самовар, сверкал. Это и правда его всегда поражало. Они ж такие разные. Арсений с шилом в жопе, который вечно не мог усидеть на месте. Всё его куда-то тянуло, что-то увидеть, узнать, посмотреть. Вот, как сегодня. Они в Нижнем были уж какой раз? А Арсу всё равно в гостинице не сиделось. Погода же ух какая. Надо срочно мир посмотреть, себя показать, ноги размять. Вытащить с собой у него правда удалось только Антона, остальные его вежливо проигнорировали. Но, будем честны, на Антона у него были свои способы влияния, которые сегодня обернулись сладкими обещаниями. Мы на полчасика, а потом сплавим Позова куда-нибудь. Сплавим же? А сейчас как-то некрасиво получается. Пусть отдохнёт с дороги. А не пойдёшь со мной, что тебе одному с ним делать, а? А Шастуну только и оставалось, что надеяться, что в отличие от той девочки-первоклассницы, праздник у него всё-таки будет и даже шарик в конце дадут. Но Серёга же был вообще другой. Его сподвигнуть на что-то — это целое испытание, перед которым необходимо устроить пляски и завывания, в ходе которых пропеть просьбы и увещания оторвать свой грешный зад и выдвинуть его хоть куда-нибудь. И как они общались все эти годы? — Мало того, что опаздывает вечно, так ещё и хрен вытащишь куда, — пояснил Антон, чтобы хоть как-то оправдать внезапный интерес к их давнишней дружбе. Прежде чем ответить, Арс голову к левому плечу наклонил, заставив этим жестом Антона внутренне улыбнуться. Интересно, а он сам знал, что всегда наклонял голову влево прежде, чем пошутить, сыронизировать или поддеть? Шастун вот знал. За столько лет выучил, вызубрил все жесты, взгляды — всё. И теперь те, узнаваемые почти интуитивно, грели изнутри, заставляя улыбаться где-то в глубине душонки каждый раз. — Ну у меня есть свои способы добавить Серёже мотивации, — протянул лениво Арс, хитро очками поблёскивая. Антон же в ответ только рожу скорчил. — Ревнуешь? — К кому? К Матвиенко? — широко улыбнулся Антон. — Я тебя умоляю. У тебя вкус есть. Вон, какого красавца себе заарканил. И руки вдоль тела ладонями вперёд вытянул, себя демонстрируя. Мол, ты глянь, красота какая неземная. — Ну, разве я не лучше собаки? — Мужчина в самом расцвете лет, ага, — подыграл Арсений. А сам невольно призадумался о том, как же всё поменялось. Ещё пару лет назад это ленивое «ревнуешь» заставило бы Шастуна запнуться, засмущаться и выпалить что-то невпопад. А сейчас, гляди, оборону держит. Нет, Арс, конечно, знал, что и сейчас способен вывести Антона из равновесия. Вывести и завести в тупик смущения. Знал и достаточно часто этим пользовался. Но стало это немножечко труднее. Хотя так даже интереснее. Сколько Антону было, когда они встретились? Двадцать два, кажется. Вспомнив об этом, Арс невольно хмыкнул. Ребёнок практически. Двадцать два, а значит, он провёл рядом с ним те самые годы после двадцати, те самые, которые разрушают или хотя бы подвергают сомнению всё то, во что ты уверовал к восемнадцати. Сметают всё, почти до самого основания, и переворачивают мировоззрение с ног на голову, притом несколько раз, выкручивают тебя самого в разные стороны, формируя более-менее состоявшуюся личность годам так к тридцати. И Арс стал невольным свидетелем сего процесса у Антона, как того жизнь на прочность испытывала, а тот ничего, выстоял, человеком стал. И результат Арсения полностью устраивал. Более того, результатом он любовался с довольством, ощущая, что и сам к этому руку приложил. Только иногда дурацкая ностальгия глаза колола. По тому мальчишке, у которого даже голос выше делался, когда он к Арсу обращался поначалу, который глядел с восхищением, забывая рот закрыть. Что уж скрывать Арсению это когда-то льстило. Этого мальчишку и сейчас в Антоне разглядеть — раз плюнуть. Особенно, когда смехом заливается или, как сейчас, капризно на солнце щурится. Только Арс иногда боялся, что тот совсем исчезнет. Он так привык, что Антон от него отставал, не в годах, а в чем-то большем, так привык давать форы, что кажется, не заметил, как тот начал нагонять. Антон этих мыслей знать не знал, но заметил, как у собеседника взгляд куда-то в стену дома позади него упёрся и застекленел. Бывало у Попова и такое. Иногда он просто «выпадал». Редко, чаще наедине, не позволяя подобного в компании, но выпадал.  — Эй, ты чего? — вытянул его Антон.  — Красотой твоей неземной любуюсь, — тут же отреагировал Арс, будто бы и не было ничего, а затем вновь повернулся к солнцу. Шастун же решил не уточнять. Из Арса что-то вытянуть — проще партизана на допросе расколоть. И принялся материть про себя Матвиенко. Во-первых, он всё ещё не понимал, какой чёрт его в последний момент дёрнул с ними пойти. А, во-вторых, раз дёрнул, чё бы не поторопиться-то? Они тут не молодеют так-то. Пока он отвлёкся, Арсений принялся вокруг длинными шагами круги нарезать. Видно, то самое шило в жопе очухалось. И ему срочно требовалось к чему-нибудь Попова сподвигнуть. — Шаст, смотри, ручей. Антон пробормотал себе под нос что-то вроде: «Ага, охренеть, ручей в марте». Но к Арсу на зов подошёл. И увидел, вы не поверите, ручей. Тот бежал себе, искристо поблескивая, и разделял тёмной полосой наваленный в огромные кучи снег, который являлся его прародителем, и высохший на солнце пыльный асфальт. Ручей был широким, почти в метр шириной, и быстрым, а бежал к низине, которая явно образовалась из-за криворуких укладчиков асфальта. Заканчивался он гигантской лужей в тени. Антон посмотрел на ручей и что-то промычал. Мол, да, ручей, прикольно, дальше-то что? — Ты кораблики в детстве пускал? — спросил Арс, одной ногой проверяя глубину ручья подошвой кроссовка.  Ну, вот и причина радости ручью объявилась. Шило в жопе подтолкнуло графскую тушку к приключениям пустячкового размаха. Антон головой покачал, задумался, а потом удивился. Сам себе удивился. Потому что вдруг понял, что кораблики-то никогда не пускал. И этот факт его до глубины души поразил. Потому что, казалось бы, такой обязательный пункт любого дворового детства русского. Такой обязательный, что, пропустив его, он вроде как и жил с ним. Но сейчас, перебирая ворохи старых воспоминаний на полках памяти, он с ужасом обнаружил, что нужного там нет. Как так-то? Бутылки гоняли, мусор разный, тетрадки там, вырванные странички из учебников. Даже сами в ручьи падали. Но настоящих корабликов обнаружено в воспоминаниях не было. Ужас. Кошмар. Невероятное упущение.  Арс будто бы его мысли прочитал. И скомандовал: — Пойдём. У первого же подъезда их ждала редкая удача — каталог Орифлейм. Вряд ли очередной молодой или не очень предприниматель, ввязавшийся в сетевой маркетинг, мог догадаться, сколько радости этот оставленный каталог принесёт двум взрослым мужикам. Арс же деловито вырвал две страницы, подстелил себе их под пятую точку, уселся на покосившуюся лавку и принялся за дело. Шастун даже не удивился, что тот умел складывать эти самые кораблики. Наверняка, ещё и отлично складывал. Иногда ему казалось, что Попов умел вообще все. Или хотя бы пробовал. В нём жила удивительная тяга к познанию мира. У обычных людей эта любознательность терялась где-то в гормональных бурях подросткового периода, и пропадала совсем после лет так к двадцати. А в Арсе выжила и прижилась. Всё ему было интересно. Всё хотел узнать, потрогать, попробовать, повертеть и разглядеть получше. Арс был из тех, кто спрашивал. И, что важнее, слушал. Слушал бабушку у трассы, которая с упоением рассказывала, как правильно огурцы-то подвязывать. Слушал мужика, который вещал о том, как бензин сэкономить, чтобы лишние пару километров в холод протянуть. Слушал фотографа, который объяснял, как свет на его моську правильно выставить. А потом не чурался пробовать.  Поэтому иногда он демонстрировал навыки, которые, казалось бы, не могли у него ниоткуда взяться. Например, однажды он подстриг Антона в туре тупыми ножницами. И неплохо так. Бывало, навыки были бесполезными, но всё равно неожиданными. Вот откуда уроженец Омска мог знать, как сделать свистульку из акации?  Антон мог таких примеров с десяток перечислить. А тут кораблики. Пф, конечно, он умел. Небось, ещё и нескольких видов.  Пока Арс быстро складывал своего бойца из бумаги, Шаст смотрел и запоминал. Когда же он принялся за второй, остановил: — Я сам.  Присел рядом на корточки и запыхтел.  Арс наоборот встал и заглянул из-за плеча, как мать, следящая за процессом творчества у дитя беспокойного. Только вот загляделся на то, как Антон задумчиво язык изо рта высунул, сосредоточенно брови хмуря. И внутренне улыбнулся знакомому жесту. Он тоже кое-что успел выучить. — Тут не так… — Я сам, отстань, — передёрнул плечом Антон. — Понял-понял, сам так сам, — поднял руки Арс и ухмыльнулся, но все едкие замечания проглотил. Художника обидеть может каждый, как говорится. Закончив, Шаст продемонстрировал ему творение рук своих. Творение было размером с ладонь и немного косоёбеньким. Не чета Арсовскому флагману. Но и тут он свои комментарии проглотил. Ибо не фиг выделываться. Да и перед кем? — Что достанется победителю? — спросил он, когда они присели перед ручьём, готовые спустить свой бумажный флот на воду. — А мы соревнуемся? — разочарованно спросил Шаст. Если бы он знал, что тут, видите ли, соревнование, может, и не спешил бы так, а постарался сделать что-то более плавучее. Но слишком сосредоточился на самом факте пускания корабля. — Конечно, если мой «Стремительный» выиграет, то я хочу что-то получить, — ухмыльнулся Попов.  — Ты ему название дал? — рассмеялся в ответ Антон. — Тебе пять?  — Раз уж мы этим занимаемся, то надо сделать все правильно. В суждениях Арсения прослеживалась определённая логика. Но Шастуну всё равно было смешно. От «Стремительного», и от того, что они сидят вдвоём у ручья. Взрослые люди ведь. А ещё от того, что таким он мог заниматься только с Арсом. Остальные бы просто не додумались. — Ты просто завидуешь, что я самое лучшее название застолбил, — заметил Арсений, поглядывая поверх очков на смеющегося Антона.  — Серьёзно? Лучшее прям? — Ну, давай, умник. Придумай получше. Шастун насупился. В голову как назло ничего не лезло. Этот со своим «Стремительным» ещё. Шмыгнув вечно сопливым носом, он протянул руку к ручью и пальцем воды коснулся. Ледяная. Как и положено. А вот от нагретого асфальта пахло почему-то маем, обещанием тепла. Всё это вдруг навеяло целый ворох смутных воспоминаний совсем далёких. Как ещё с мамой он в комбинезоне и фиолетовых резиновых сапогах, которые жутко натирали пятки, вышагивал по талому снегу и бил палкой лужи, заливаясь смехом. Эти воспоминания обернулись в голове другими, а именно — красочными картинками советской рисовки. — Беда, — уверенно сказал он. — О, неплохо, — протянул Попов, оценив отсылку. — Ну что, капитан Врунгель, до самой Антарктики?  Антон согласно кивнул. И плевать, что Антарктика в их воображении находилась меньше, чем в десяти метрах.  Не сговариваясь, они спустили корабли на воду. На удивление «Беда» понеслась вперёд куда увереннее, чем «Стремительный». Поток её, лёгкую, подхватил и унёс, в то время как более крупный «Стремительный» только брал разгон. Шаст даже поверил, что со своей некузявой сможет выиграть. Но на первом же препятствии, мелкой ветке, оказалось, что манёвренность у «Стремительного» выше. «Беда» застряла. — Ну, давай, родимая, — подгонял её Антон, краем глаза наблюдая, как Арс вслед за своим кораблём обогнал его с торжествующим выражением лица. — Выиграю — задние места в автобусе мои навечно, — заявил он, предчувствуя победу. — Я на тебя Позова натравлю. — Только и умеешь, что Диме жаловаться. «Беда» преодолела-таки порог и понеслась дальше, сокращая расстояние. — Если выиграю я — сегодня спишь на полу. — Это не в твоих интересах, я и к Матвиенко уйти могу. — Ну, и иди к своему Матвиенко. Дима говорит, тот храпит. — Ну хоть сигаретами не воняет. Антон показал средний палец и закусил губу. «Беда» почти вырвалась вперёд, но впереди их ждало очередное препятствие — пачка из-под чипсов. Оставалось надеяться, что поток сам завернёт её в нужную сторону, и она проскочит. Но удача была не на стороне Шастуна. «Беда» уткнулась носом в злосчастный Лейс и черпанула левой кармой воду. Бумага тут же ею пропиталась. И ему осталось только смотреть, как его «Беда» медленно разбухает, прижатая к жёлтой упаковке. «Стремительный» же ловко обогнул этот островок и спокойно поплыл дальше. А Арс ринулся за ним. И остановился только у самой лужи.  — Е, победа, — вскинул он руки вверх. Даже пританцовывать от радости начал.  Антон же стоял на месте кораблекрушения и не чувствовал ни грамма разочарования по поводу своего проигрыша. Только смотрел, как это чудо пляшет.  — Так-то настоящая «Беда» тоже до конца маршрута не дотянула. Так что будем считать, что Антарктики она достигла, — сказал он, успокоившись.  Солнце всё так же немилосердно било по глазам, а Арс стоял там, в тени, у лужи. Антон почти не мог его рассмотреть, но все равно глядел, не отрывая глаз. И ничего, кроме улыбки, увидеть не мог. Хотя и её, скорее всего, сам себе по памяти дорисовал. Весна, солнце, капель, синие-синие небо над головой, запах сырости и пыли, улыбающийся Арсений — всё это как-то невероятным образом слилось в едино. И стало этого так много внутри Антона, что срочно потребовалось куда-то выплеснуть, потому что иначе он мог и не выдержать. — Арс! Зачем-то крикнул он. — Чего? Зачем-то крикнули в ответ. — Я тебя люблю. Вот так вот. Просто, честно и неожиданно. В первую очередь для себя, конечно. Потому что тут вышло ровно как с корабликами. Те в его сознании являлись неразрывной частью детства, но их там не было. Поэтому, не обнаружив их в воспоминаниях, он поразился. А теперь поразился, не обнаружив ни одного «я тебя люблю» в памяти. Но точно так же, как кораблики в его сознании неотрывно вязались с детством, «я тебя люблю» вязалось с Арсом. Он его любил. Давно уже, сейчас и не вспомнить, когда именно это началось-то. Да и зачем? Ведь сейчас казалось, что с любовью этой он и жил всегда. Она стала частью Антона, такой естественной, неразрывно с ним связанной. Потому не звучавшее «я тебя люблю» выглядело такой глупостью. Он же это точно произносил. Должен был. Но память упорно подсовывала другое. Вместо «я тебя люблю», он тянул «дурачина» и заливался смехом. Сопел в ухо, засыпая на плече. И, кажется, прости Господи, выстанывал его, сжимая потными ладонями гостиничные простыни. Но не произносил. Столько времени. И почему? А вдруг Арс не знал? Вдруг не расслышал его в «дурачине», не распознал в сопении, а под стоны и вовсе был увлечён чем-то совсем другим? Вдруг он всё это время не знал? Надо было сообщить. Раньше, намного раньше. Конечно, Арсений знал. Он же не слепой, да и расслышал он всё прекрасно. В отличие от Шастуна, он сам пару раз порывался, слова почти соскакивали с языка, но он всегда его вовремя прикусывал. Пару раз даже до боли. Потому что за «я тебя люблю» кроется обещание. А он ещё много лет назад дал себе зарок не давать обещаний Антону. Ведь всего того, что хотелось пообещать, он бы всё равно не смог выполнить. Невыполненное обещание же — это почти предательство. Потому-то он это так и избегал. Ни трех слов, а ответственности. И не избегал, а боялся. И замер он от того, что Антон, оказывается, не боялся. Но только на мгновение. А потом ломанулся к нему так стремительно, что на секунду Антону показалось, что он прямо тут его засосёт, а они все же на улице, пусть и в пустом дворе. Нельзя. Никак нельзя. Но Арс — это вам не первокурсница в чувствах, он головы не терял, а потому лишь ухватил Шастуна за рукав куртки и сжал, что есть силы. — Я тоже. И тут же понял, что так оставлять нельзя. Это кастрированная версия, нечестная по отношению к Антону. Это снова трусость. Сейчас так нельзя, раз уж у Шастуна смелости оказалось больше. — Я тоже тебя люблю. Как это произошло? Он так привык ждать, пока его догонят, что умудрился пропустить не только момент, когда Шаст с ним поравнялся, но и когда обогнал. И теперь сам ждал, когда Арс догонит. Как? Губы у Антона дернулись. Но сказать он ничего не успел. Потому что за спиной Арса раздался оклик такого ненавистного ему сейчас Матвиенко. — Эй, балбесы, вы чего тут устроили?