Война бы тебя прихлопнула

      «Сиди тихо и не выёбывайся» — так сказала мне первая в моей жизни учительница, когда я только пришёл в первый класс. Так я и просидел девять лет — тихо и не выёбываясь. В школе меня почти все любили: охранник-алкаш, учителя, завучи, и даже вечно недовольная гардеробщица баба Зина. Не любили меня только одноклассники и ОБЖшник, ветеран боевых действий. Однажды я даже слышал, как он в споре с охранником (вообще они не были друзьями, но порой сходились от скуки) сказал: «да он додик жалкий, ничего в жизни не добьётся». Я никому об этом не сказал. А если бы и сказал, меня бы убедили, что это было не про меня и вообще показалось.       Не скажу, что мне было так важно заслужить его уважение, но слово «ветеран» сильно его в моих глазах возвышало. У меня тогда война ассоциировалась с доблестью, благородством и геройской славой. Я, нелепый мальчишка, в глубине души стыдливо ютил мечту попасть на войну — может, хоть там я смогу доказать, что чего-то стою. Но пока доблестно я только получал пиздюлей; или, как сказала бы моя преподавательница литературы, «стоически терпел побои». Не то чтобы я не мог ответить — я просто не хотел. Каждый раз я равнодушно ждал, когда это закончится. В какой-то момент боль стала привычкой, а слёзы я и вовсе научился отключать, словно у меня их не было. Зато часто плакала моя мать. Когда я, побитый, приходил домой, она с беспокойством спрашивала, что стряслось, а я отвечал, что вступился за девчонку. Она не была глупой женщиной и прекрасно понимала, что я только строил из себя героя, по факту им не являясь, хоть и не упрекала меня в этом. Она винила себя за то, что воспитала меня одна, без отца. Пока мать тихо всхлипывала за стенкой, я утешал себя тем, что «шрамы украшают мужчину», а на начищенных берцах, что меня пинали, шрамов не оставалось.       ОБЖшник за синяки меня не полюбил, а только больше зачмырил — мол, если не можешь за себя постоять, ходи покалеченный. То была правда, хоть и обидная. А вот своих юнармейцев, жадно пыхающих за гаражами на большой перемене, он любил безмерно. Знал, но закрывал глаза — значит, любил. Однажды даже курил с ними, но администрация узнала и всех отчитала. Курить они, конечно, не перестали — просто нашли другое место. Хотел бы я быть среди этих юнармейцев или нет — не знаю, но у них однозначно было больше власти. Так всегда бывает: кто сильнее, у того и власть. Они могли себе позволить нахальные выходки. Например, однажды Вовану вздумалось стрелять сигареты у ОБЖшника, но тот не стрельнул. Не из жадности — просто последняя оставалась в пачке. И так он трепетно ею дорожил, будто и не для себя, а для кого-то более значимого. Юнармейцы этого не поняли.       Холодным июньским утром я получил свой вымученный аттестат с единственной тройкой — по ОБЖ. По иронии судьбы недели через две после выпуска я встретил ОБЖшника в продуктовом магазине. Он протянул мне для рукопожатия свою четырёхпалую ладонь, а я замешкался и не ответил. С недовольством он медленно опустил руку, пробурчав под нос что-то матерное, вероятно, означавшее: «слабаков в солдаты не берут», развернулся и ушёл. А я всё смотрел ему вслед, ведь только в этот самый день я понял, почему у него не хватало пальца на руке и кому он всегда оставлял одну сигарету в пачке. В военное училище я так и не поступил — там любили громких и выёбистых.