Нечто большее

      Ночью Вельд проснулся не от холода — роскошный мех холёного молодого волка грел лучше кузнечных печей, и не чья-то злая воля разбудила его — а ведь последнюю они с Тараэлем ожидали уже давно. Нет, он проснулся от едва слышного шелеста шагов по лестнице. Ступени, дырявые, рассохшиеся, не скрипели — значит, человек знал, как и куда надо ставить ногу. А кто кроме него самого мог это знать?       Вельд приоткрыл глаза и махнул хвостом. Похоже, его сожитель примёрз к своей лежанке, там, внизу, под лестницей, и теперь полз под тёплый меховой бок.       Старожилы, кучкуясь в самых прогретых углах таверны, всё ругались и ругались на необыкновенно злые в этом году морозы. Бухта укрылась белым одеялом.Ларкс, вечно неугомонный, весело скакал в каналах верхнего города, а от его водяной пыли схватывалась льдом мостовая. Остро не хватало угля и дерева, ведь в этих краях, обласканных мягким приморским климатом, жители не привыкли делать запасы на зиму. Топили чем придётся. Ещё и лес вокруг города подозрительно поредел. Своё ухватили только портные и скорняки. Кто мог себе позволить новые одежды, тот заказывал всё самое тёплое. Кто не мог — укутывался в старьё, становясь похожим на капусту.       Какие-то хитрецы решили было разобрать на доски старый, полуразвалившийся дом на торговой площади. То ли жилой, то ли совершенно заброшенный, он портил радостный облик города и дразнился дармовым деревом. Его долго терпели. Если даже внутри кто-то и есть, то пускай идёт вместе со всеми по Пути и переселяется хоть в гостиный двор, хоть под мост. Не хочет — так рядом Подгород есть. Никто не держит.       Но стоило им решиться на самовольный слом, как ночами дом стал ходить ходуном. Душераздирающий вой, поскуливание, совершенно немыслимые многоголосые вопли, перестук, скрежет, мигающие в бездонности окон зелёные огни… а поутру один из парней, жадных до халявныхдровишек, молодой, в общем-то безбедно живущий парень, проснулся седым.       С кровати на него пялила бельма безголовая курица-пеструшка. Ужаснуло его даже не то, что неизвестный сумасшедший проник в его дом — дом, где десятый сон досматривали спутница и трое ребятишек! — а несколько иное.       Голова, которой полагалось расти из шеи, торчала в жопе.       Помимо него поседели ещё две стражницы, которые после захода солнца попытались вскрыть неподатливый замок дома-призрака, а вот Даль’Лорановы телохранители оказались умнее. Всё тёмное время суток они торчали в окнах — а кто-то и на крыше; странно, не рухнул ведь на мостовую закоченевшей сосулькой — и щерили на улицу арбалеты, копья и даже один завалявшийся магический посох. Поговаривали, что сам гильдмастер прознал об этом посохе, умника велел выпороть, а оружие со сорванной печатью отправил с поклоном апотекариям. На обезвреживание.       Лаборатории в верхнем городе ни уголь, ни поленья, ни лошадиный навоз потом не требовались… Горело ярко.       На том коллективно и порешили: хватит жертв. Дом продолжил стоять, но даже снег вокруг него кружился как-то иначе. Зловеще. Но странности с тех пор прекратились. А из-за стекла за испуганным людом следили две пары хитрых глаз.       Изнутри дом ничуть не поменялся с появлением обоих жильцов. Тараэль давно позабыл, каково это — жить в чистом, уютном доме, вести нехитрый быт, присматривать за постройкой, ухаживать за ней, точно за капризной старушонкой, а Вельду все эти мелкие радости и вовсе не были нужны. Обернулся зверем — и спи где угодно. Хоть под мостом на въезде в город, хоть на чердаке, вспугивая мышей из гнёзд. Бывший ралим в силу своей человеческой — или почти — природы был несколько более требователен к обстановке: лежанка, очаг с котелком, четыре стены по бокам, чтоб не подглядывали, и одна сверху, чтоб птицы не гадили на голову — вот и все нужды.       Старый дом удовлетворил их с лихвой. Так, в своём равнодушии, эти двое остались на торговой площади. Как-то случайно, не сговариваясь друг с другом, они решили, что нет места лучше для их неуважительной к законам богов компании.       Им обоим было за что спросить с Рождённых светом. Или с их благообразных последователей.       Шаги прекратились, рядом тихонько звякнуло — это Тараэль принёс с собой меч и ножи. Вельд чуть шевельнулся, будто бы во сне, показывая, где под кипой сена скрыта его морда. А то полезет устраиваться со стороны хвоста… бывшему жителю пещер к подобным ароматам не привыкать, разумеется. Особенно после того, как оборотень задрал и сожрал больного козла, но и задними лапами его зашибить — плёвое дело.       А ему хотелось чего-то иного. И ему — и зверю внутри, ведь природа, пусть и незаметно для оглушённых городом людей, уже готовилась к весне.       Да и соседская сука потекла.       Тараэль закопался в сено и прилёг рядом. Не вплотную — ровно так, чтобы согреваться от громадной туши. Раньше он не приходил. Раньше он, гордый, независимый, предпочитал вести себя так, как привык в Ралате, и к Вельду относился словно к брату по вероучению. А однажды, после жалкого полулитра сидра, его развезло так, что он признался оборотню: нас связывает только необходимость выживать. И всё.       А чтож ты пошёл тогда со мной, ослиная твоя морда? Мог бы сигануть с обрыва, и никаких этих «необходимостей» не осталось бы.       Хотя нет, не стоит наговаривать на него. Ещё раньше, когда под ударами тяжеловесных слов Отца обнажилась по-детски нежная душа Тараэля, тотпризнался, что слишком хорошо запомнил просьбу Вельда. Оставь Наилака, поморщился он тогда, такое существование — уже достаточное для него наказание.       Как и приказ Отца своим агнцам.       Остался жить он из упрямства. Доказать, что лучше своего тщеславного создателя, лучше блаженных святош из ордена, покрывавших творившиеся в Подгороде бесчинства. Не дать погибнуть наследию Лето…       Сильный он, подумалось тогда оборотню. Сильный, но дурной. Я бы так не смог.       Сено кололось даже сквозь холщовую рубашку: Тараэль ворочался с боку на бок и ворчал себе под нос. Теперь он неожиданно стал ценить комфорт, даже минимальный. А ведь едва вернувшись из горного храма он с чего-то решил сперва испробовать на прочность свой симулякр — как будто не хватило арены в отрочестве и лишений в бытность его ралимом!       Спал, где пришлось упасть, ел что придётся, мылся под дождём, и то если тот случится. Проверку алкоголем он не прошёл: быстро свалился спать, а потом блевал половину дня. От табака — хорошего, забористого, у Джеспара одолжил! — отказался сразу. Воздуха в Подгороде и так — в кулачок подышать, а лишать себя дыхания полной грудью как-то не хотелось. Аукнется ещё, когда начнёт доказывать себе и всем вокруг, что лучше Отца.       Украл леорана, перепутав того с лошадью — поймали, отстегали вожжами, изваляли в навозе. А леоран ещё, скотина такая, пожевал сапоги. Притащил как-то в их совместное жилище порцию наркотической пыли размером с чечевичное зерно. Подумал, порастирал его между ладоней — и кинул в огонь.       На этом попытки кончились. Про прекрасный и чистый секс без обязательств Вельд напоминать ему не стал. До «Серебряного облака» поди ещё дойди через ралимские заставы, а кобылки там на постое такие, что случная болезнь покажется лёгким недомоганием. Но что-то такое в бритом черепке Тараэля определённо зарождалось. Не мог он не пройти мимо столь простой в своей очевидности идеи и не испробовать, наконец, запретный плод и узнать, как после этого поведёт себясимулякр.       …Тяжело это, наверное: знать, что тело и не тело вовсе, рождённое в муках женщиной, а созданный по воле безумца кусок плоти. Иногда, когда Тараэль думал, что его никто не видит, он расчёсывал себе плечи до крови и тупо смотрел на царапины, протягивал руку над огнём и, скривившись, убирал её обратно. Но Вельд видел. И хотел ему кое-что предложить.       Оборотень носом ощутил чужое тепло и запах, им принесённый. Уголь и зола — потому что прогонял утренний мороз; сено — всё ещё ароматное и слегка пыльное, слежавшееся, но не сопревшее; не стиранные тряпки, которые бывший беспризорник накидал под лестницей и гордо назвал это гнездом. Не птичьим, нет, он явно намекал на крысиное. Были и другие запахи — точно дорожки, они вели знающего и понимающего к самым незначительным проявлениям человеческой личности. Что ел, с кем здоровался или имел горизонтальные сношения, какие болезни терзают непримиримое к смерти нутро, — и всё это богатство было доступно только и исключительно зверям. Или таким выродкам, как Вельд.       И вот Тараэль пах… обычно. Так пахнет молодой здоровый мужчина. Ни странностей, ни отклонений, нет и таинственных запахов, какие оставляет магия или применение алхимического продукта. Если Отец и правда создавал этот симулякр, то сделал его с ювелирной точностью — и сделал неотличимым от настоящего тела. А если он соврал и не было никаких опытов…       Как бы ему об этом сказать? И как это будет выглядеть в его глазах?       Пока человек в волчьей шкуреразмышлял, зверь с истинно звериной прямолинейностью лизнул то, к чему так долго принюхивался. Язык мазнул по уху. Тараэль вздрогнул и развернулся к оборотню. Тот не переставал поражаться скорости пробуждения бывшего ралима. Словно и не спал вовсе, а так, чёрных кошек в подвале считал.       — Значит, я угадал. И не перепутал в этот раз фронт с тылом, — протянул он, закинув руки за голову и с хрустом потянувшись. — Чего надо? Опять человеческие мозги потерял?       Оборотень фыркнул, обдав лежащего брызгами соплей, и быстро положил лобастую свою башку ему поперёк туловища. Нестерпимо зазудело ухо. Пускай отрабатывает своё присутствие в этой лачуге, что ли.       Пук соломы, которым утёрся Тараэль, полетел Вельду в морду. Тот пошоркался носом взад и вперёд, то надавливая лежащему на живот, то касаясь страшенными клыками оголённой шеи. Тараэль с шипением схватился за лохматую голову, прижал её, пытаясь успокоить неприятное движение. Хоть чему-то он научился. В первый раз схватил за ухо, словно какую-то шавку, за что был кубарем отправлен по лестнице на первый этаж.       Человек человеком, но и у зверя есть свои правила этикета.       Они ещё шутливо поборолись некоторое время. Хвост, живущий, как известно, отдельно от разума, бешеным вилянием разметал солому в стороны. Не так ведёт себя горделивый волк — подобострастие, достойное дворовой собаки.Вот только больно жутковата шкурка для обычного пса.       Наконец, Тараэль требовательно оттолкнул от себя башку и, ворча, принялся как был — лёжа — стягивать исподнюю рубашку. Вельд опустился обратно только после того, как тот дёрнул шерсть под брыльями вниз — ложись, мол, так уж и быть. И стал наслаждаться не просто почёсыванием ушей, но самой настоящей чисткой. Тараэль обернул подол вокруг пальца и принялся и без того не слишком чистой тканью елозить внутри ушной раковины.       Вельд поскуливал, совершенно забывшись, стискивал в горсти — если можно назвать так изуродованные превращением лапы — сено и вилял уже не только хвостом — всем телом, насаживался в сладкой истоме на палец, отчего Тараэль шикал на него и снова отталкивал от себя ощерившуюся в довольном оскале пасть. А ещё он замечал, как старается не рассмеяться Тараэль, как напускное выражение серьёзности, эти зло сомкнутые на переносице брови и подёргивающийся уголок рта, смягчаются — потому что глаза-то выдают всё, и даже больше.       И запах. Не возбуждение, нет, не оно. Чистый, лёгкий, стремительно высыхающий пот.       Пахло настолько приятно, что он лизнул его снова. На этот раз в подмышку. Тараэль поменял руку и потянулся ко второму уху. Надо будет его поблагодарить, подумалось вдруг. Из двух животных, намывающих друг друга, никогда одно не уходит грязным, в колтунах или высохшей крови. У людей случается, что один остаётся ни с чем.       У животных — никогда.       Прилипнув носом к руке, Вельд принялся мелко-мелко щёлкать передними зубами — вылавливал на коже невидимых блох. К завтрашнему дню на месте такой заботы появятся не только синяки, но и настоящие кровоподтёки. Неприятно, должно быть. Болью простреливают такие нежные пощипывания. Но парень молчит — только шикает иногда.       — Ты не собака, не буду я тебя гладить, — ворчал он, когда бросил начищать пушистые уши и начал рассматривать испачканное бельё.       Подол стал пятнистым от въевшейся бурой серы, и пахло от одежды теперь не только её хозяином, но и псиной. Вельд удобно устроил голову у него на груди, мордой к ногам.       — Знаешь, из тебя вышла бы отличная шуба. Мягкая такая, тёплая. Постирать только с золой пару раз — и сойдёт. Или одеяло. Так ведь называется шкура, которой укрываются?       Можно счесть за комплимент. Но как же неохотно и медленно учит этот тугодум новые слова и явления, которым не было места в Подгороде… Он и сам, выросший в трущобах Остиана, не больно-то преуспел в такой науке. До сих пор иногда не мог что-то вспомнить. Как бы его подтолкнуть, придать заинтересованности? И самому продолжить постигать мир за пределами диких лесов и дрянных притонов?       Язык опять прошёлся по коже, оставив влажный след на животе — стрелка, указывающая вниз.       — И да. Я пришёл к выводу, что хватит, достаточно с меня. Наэкспериментировался. Какая разница, от кого мне досталось это тело: от легкомысленной мамаши или древнего культиста? Оно работает. Существует, дышит, пьёт, переваривает еду, оно испытывает боль и… всякое приятное, — чуть понизив голос закончил он мысль; Вельд ощутил неуверенные пальцы у себя на ушах и загривке и то, как они перебирают набивной подшёрсток. — Оно, в конце концов, мой якорь в этом мире, когда как я — корабль. Может, и не корабль, может лодчонка с обожжёнными грозой бортами. Лучше так, чем не быть вовсе.       Слушай. Лежи и слушай. Ты — всего лишь собачка, милая, ласковая собачка у ноги своего господина, с тобой разговаривают, тебе рукой протягивают кусок со стола.       Самая долгая речь со дня, как они покинули храм в горах. Нет, он и раньше говорил, ещё в Подгороде, но иначе. Страстно, убедительно, чеканя каждое слово и буравя взглядом глаза собеседника — понял ли, глупец? готов ли следовать за мной? Это были слова-призыв, слова-гимн, слова, которые предваряли действие. И какое! Подобно прибою на скалистом побережье, ему суждено было год за годом истачивать основание самой громадной каменной колонны, чтобы обрушить её на дно.       Было суждено… И во что это вылилось?       Теперь он говорил робко, как человек, который разговаривает с самой своей душой. Неуверенно, почти скорбно, опасаясь признать давно понятную истину. Он не бил больше словами наотмашь — выуживал их из тонкого ручейка по одному. Камушки-гладыши, обкатанные осколки некогда недостижимой скалы.       Пальцы сводили уши на макушке вместе, а потом отпускали, закручивали на кончиках шерстяные кисточки, разминали хрящ в основании. Какие чуткие… Пальцы человека, который боялся позабыть нежность.       — Вельд, я тебе это всё говорю, потому что повёл себя по-скотски. Когда сказал, что остался у тебя, в этом… доме вынужденно. Потому что вдвоём проще выживать. Так неправильно. Это упрощение ведёт к поступкам, от которых я сам… да и ты, вероятно, тоже… страдал всю жизнь. Моя родительница избавилась от меня, чтобы выжить, еду у нас с Лето отнимали, чтобы выжить, Ша’Гун… Всё вынужденно, всё ради выживания.       Он замолк. Пальцы замерли.       Надо его обнять — так правильно, так поступают везде, чтобы успокоить, утешить, без слов сообщить свою привязанность и защиту. Сейчас Вельд был лишён этой роскоши. Уродливые скрюченные лапы с трёхвершковыми когтями мало подходят для ласки. Поэтому он потёрся шеей и грудью об обнажённый торс, утешая замёрзшее тело своим теплом.       — И… я тебя гладил не потому, что ты собака, а потому, что тебе это приятно, — говорил он всё тише, всё слабее. — Я пока не знаю, почему не ушёл. Всё, что я помню — это дружба, но она другая. Не с тобой. А на арене и в Ралате как-то не довелось узнать иные светлые стороны. Я пока не знаю. Но найду слово. Обещаю. Всё-таки, я тебе должен.       Вельд чуть повернул башку и увидел, что Тараэль позволил себе улыбнуться. От облегчения он пару раз махнул хвостом, почесал передними зубами живот и принюхался к тому, что ниже.       Всё-таки в морозы тоже получалось мыться — если водились деньги, то ходили в общественные бани. Если денег не оказывалось, то натаскивали вёдрами воду домой, к очагу. Вода хоть немного нагревалась, и этого хватало, чтобы обтереть самые грязные и пахучие места, но кое-что всё-таки лучше в холодину не трогать. А то отвалится…       Он медленно, во всю длину языка, лизнул пугливый живот. И ещё раз, и снова. Ниже не пускали завязки пояса на штанах — вот будь у него руки… но когда у тебя руки, то задуманного не сделаешь. Пришлось уповать на добродушное настроение Тараэля и на…       Он приподнял бёдра и дотянулся пальцами до тесьмы, распустил её. А потом снова зарылся в густой мех, но на этот раз оборотень уловил участившееся сердцебиение. Язык заработал активнее. По коже пролегла и сразу же покрылась мурашками мокрая дорожка.       Он сместился ещё, так, чтобы наверняка доставать ниже вогнутого пупка, мимо круто изогнутой связки, которая отграничивает мышцы живота от воздетого вверх, точно крыло вспугнутой птицы, костного ребра, — туда, где курчавится жёсткий, с мускусным привкусом, волос. Когтём он зацепил штанину и потянул её к коленям, царапая бедро и понуждая Тараэля выгнуться навстречу.       Когда ткань оголила единственный, кажется, меховой островок на его теле, в нос ударил вязкий мужской запах. Ноздри затрепетали, потянули морду ещё глубже, и Вельд грудью придавил человека под собой.       Теперь он лизал не по-пёсьи — не быстро и нервно, словно воду на жаре лакал, а медленно, мучая, вымаливая прерывистые выдохи. Он умел быть нежным даже в этой форме, а Тараэль любил получать ласки и мог быть отзывчивым. Ещё бы он сам не жадничал, но это приходит с опытом. А пока…       Член под влажными касаниями набух и резво выпростался из-под тесьмы, перечерчивающей промежность наискосок, шлёпнул Вельда по носу. Тот заворчал и усилил напор, обволакивая тёплой слюной вмиг поджавшиеся яички.       Тараэль развёл ноги шире, и это стало сигналом. Вельд последний раз стрельнул языком, особенно задержавшись на валике нежной кожи в основании головки, и потянул штаны снова — теперь уже полностью. Опустив башку к промежности и согревая дыханием закоченевшие от влаги члены, он подсунул одну лапу тыльной стороной, лишённой опасных когтей, под ягодицу. Приподнял его — лёгкого, почти невесомого для звериной мощи, чтобы освободить из сена интересующую его складку.       Запах мужчины теперь стелился над самой кожей, прибитый слюной, но Вельд различил новый — солоноватый, сильный, неизменно густой. Впрочем, им он займётся позднее, и чем скорее сделает то, что собирался, тем скорее приступит к куда более приятному и естественному времяпрепровождению.       Дальнейшее он выполнял очень бережно, чтобы лезущие из-под верхней губы клыки не холодили тонкую кожицу. Языком он нащупал анус — то неприступно сжатый, то пульсирующий круг со складками-морщинками, тот напрягался даже от легчайшего прикосновения и не хотел, не пускал. Тогда Вельд стал дразнить его, осторожный как никогда прежде: то мазнёт кончиком, то надавит всем языком сразу, распластав его между крепких ягодиц, то станет неистово жадничать, как вычищающая костный мозг собака.       Наконец Тараэль шевельнулся, сжал в горсти его холку и расслабился. Это дало оборотню докончить то, что он задумал изначально. Его любопытный язык проскользнул внутрь, вернулся в пасть, а потом…       Тараэль шумно вдохнул сквозь зубы и попросил глубже. Вельд исполнил его просьбу — ещё вдобавок и с силой выгнув язык там, где прощупывался упругий бугорок. Он не отпускал Тараэля до тех пор, пока дрожащая капля на конце его члена не разрослась до таких размеров, что стекла на живот, оставив ароматный след, а сам он не задёргал ногами.       Что, уже?.. Да нет, просто выделывается. Лучше бы голосом говорил, а не смущал своим поведением.       Оборотень в последний раз вылизал его всего — всю промежность, каждую складочку, разгладил каждый волосок и напоследок прошёлся вокруг нежно розовеющей головки. От пахучей дорожки не осталось и напоминания, как и от мощного мужского следа. Теперь он пах не собой — но Вельдом, его сукой, которую он готовится оприходовать.       Спасибо опыту и экстремальным тренировкам в пределах города, превращение проходило быстро. Вот обнажённого человека распластало под огромной тварью противоестественной природы — и всего мгновением позже рядом лежит, повторяя неловкие очертания исчезнувшего зверя, придавивший его Вельд. Уже человеческим ртом он охватил член, но тут его требовательно потянули за филейную часть.       — Он и без твоей заботы не станет унывать, ползи лучше ко мне, — со смешком, сопроводившим звонкий шлепок по всё тому же месту, предложил Тараэль.       Он оказался близко — так близко, что увидел под собой неживое от старых шрамов лицо. Губы сомкнуты, высушены настороженностью, и только у уголка застыла напряжённая складка. Не знаешь, что это улыбка, одна из самых недозволенных, ценных, выстраданных, так и ни за что не подумаешь. Ну задумался человек или из дупла в зубе орешек выковыривает языком…       Вот только от усиленного мыслетворения не выделяются так грубо клиньями сошедшиеся брови — не пораниться бы. Стоило лечь с ним, полудиким, нос к носу, как сразу начал защищаться.       От кого защищаешься?       И как тебя с такими-то глазами — вон в них искорки так и играются — эти ваши Видящие не выбраковали?       Зато понятно, с какой такой стати Тараэль всегда берёт его сзади. Ну что же, некоторые вещи требуют больше времени — ощутимо больше, чем умение вгонять член в задницу.       Лёжа под ним, Тараэль поддёрнул бёдрами, чтобы его член перекатился и встал в упор к чужому орудию, и закинул руки себе за голову: давай, мол, удиви меня. В первый раз после такого демонстративно высокомерного фортеля захотелось вернуться в шерстяную свою шкурку и сотворить то, что и Ватире не снилось. Вельд в тот вечер разозлился от такого-то пренебрежения, и близкий секс перешёл в потасовку.       На второй раз стало ясно, что Тараэль и правда чувствует себя как клинок, которым пытаются перепахать поле. Но в привычные ножны он его не пустит, нет. Разогреет, раскалит добела, чтобы, мягкого и податливого, перековать в то, что больше подходит новой жизни.       Боевые навыки-то никуда не денутся, а вот…       Этот невыносимый гонор у него в глазах что раньше клеймо на лбу — только уродует.       Вельд оставил вес своего тела на попечение Тараэля, ощутив, как упруго прогнулись его нижние рёбра, и взял его лицо в ладони. Левая щека у него почти нечувствительна, особенно ближе ко рту, там, где кряжистый рубец приподнимает в вечно презрительной ухмылке губу. Но есть и другие, более отзывчивые места.       Он мягко огладил щёки, скулы, кончиками пальцев очертил вмиг расслабившиеся брови. Тонкие, острые на разлётистых концах, они неуловимо напоминали крылья буревестника.       — Куда полез? Ты же знаешь, мне это не нравится, — фыркнул ему в подбородок Тараэль и, недвусмысленно намекая на своё истинное желание, толкнулся в него бёдрами.       Если драться, то до смерти. Если есть, то чтобы насытиться. Если секс, то утилитарный, как пахота. Скука, да и только. Странно, что с таким подходом он вообще подпустил Вельда к своей заднице, ведь секс — он не для наслаждения, он для зачатия.       От этой мысли захотелось хихикнуть, но вместо этого Вельд плотнее сжал его голову в руках, чтобы не вертелся.       — Зато мне нравится, — проворчал он. — Не так давно ты припоминал, что должен мне, не так ли?       Прежде чем тот успел ответить, Вельд скользнул губами по его шее, влажно, даже мокро, жарко от горячего дыхания, властно — прикусывая кожу до алых следов, засасывая её и отпуская только лишь для того, чтобы потереться о столь восхитительно уязвимое место короткими, колючими усами.       Что люди, что звери — все боятся показывать шею, иначе не придумал бы человек прочные горжеты, а животные не отрастили бы роскошные меховые гривы на подвижной шкуре. Её открывают неохотно, из большой любви или величайшего уважения.       Смолисто-чёрные волосы укрыли обнажённую грудь, точно плащом.       Тараэль с силой мотнул головой, но руки держали крепко. Чай не девица слабосильная на тебе лежмя лежит.       Язык, то учтиво мягкий, то требовательно тугой, смахнул с мочки уха приставшую соломинку и пролёг по нежной борозде позади. Она пахла иначе, имела другой вкус, чем всё его тело — то был запах беззащитности и искренности. Дразня губами мочку, Вельд несколько раз протолкнул язык вдоль неё, как бы обещая и намекая на то, что ждёт его дальше.       Член под ним запульсировал, задрожал мелко-мелко, смачивая живот оборотня. Конечно, это не специально. Просто кто-то пытается сдерживаться изо всех сил сохранять лицо. Кстати о нём…       Вельд запечатлел поцелуй там, где мочка соединяется с шеей плотной кожаной складкой и отстранился, чтобы проверить, на месте ли ещё высокомерие. Нет? Какая, должно быть, досада.       Зато его взгляд встретили полузакрытые глаза и распахнутый рот. Губы больше не были похожи на иссушенные хлебные корки, и теперь их хотелось мять, играться, хотелось срывать с них стоны удовольствия. Регалин отнял ладони от головы, и та послушно, почти просяще повернулась набок, подставила раскрасневшееся от ласк ухо новым нежностям.       Можно было бы лежать вот так, тело к телу, согревая друг друга, любуясь, но любовь требовала спешки. Не продолжишь сейчас — и Тараэль вспомнит, что он, вообще-то, существует тут вынужденно и исключительно ради жрачки, которую приносит не слишком ручной пёсик. Поэтому, прежде чем вернуться к оставленному делу, Вельд, едва касаясь, кончиками пальцев проследил мягкость губ, их почти наркотическую податливость, перетёк над грубым шрамом…       …и натолкнулся на любознательный язык. Вельд поднял глаза — разумеется, кое-кто, кто до сего момента прикидывался мятой рогожей на сеновале, подглядывал за ним из-под опущенных ресниц. Мне так не нравится, говорил этот кто-то, что ты ко мне пристал со всем этим нематериальным, неощутимым, неизмеримым.       Вот полуфутовый член в одном из доступных отверстий — это просто и понятно, и не надо потом прятать раскрасневшееся лицо.       Сердца, стучащие друг другу в запертые клети, ускорили свой бег.       Тараэль закрыл рот и придержал оставшийся в стане противника палец зубами. Теперь его не отпустят просто так, надо проводить спасательную операцию — чем Вельд и занялся, наклонившись к остроконечному уху. Теперь оно подёргивалось под влажным росчерком языка, и оборотень хотя бы стал ощущать отдачу. Какую-никакую, но отдачу. А стоило ему перекинуться с разгорячённой кожи на долгий плотный валик, что тянется от мочки почти до кончика — чуть-чуть искривлённого, с уплотнением от очередного шрама, как…       Да, раньше Тараэль такого не делал. Не сжимал губами, сколькими от слюны и горячими от нерассеянного по воздуху дыхания, не изгибал язык так, что ложбинка аккурат по центру приходилась пальцу-пленнику в пору, не двигал им взад и вперёд, дразня, возбуждая сверх меры, даря чувство, смутно схожее с тем, что Вельд чуть позднее возьмёт сам. Он, подыгрывая, дёрнул пальцем и прикусил кончик уха.       Ответом ему стал протяжный выдох. Влажное дыхание обволокло палец, коснулось пятерни у рта, а ещё — на спину вдруг легла широкая, мозолистая ладонь. Прижала его сильнее, хотя между ними двумя уже и призрак Отца не просочился бы, царапнула крепкими ногтями вдоль позвоночника, где бугрились по-воински железные мышцы, но, не умея ласкать, действовала рвано, неуверенно, робко. Вторая рука легла туда, где уже побывала сегодня — на загривок, жёстким ожерельем.       Да и он тоже не девица…       Вцепился-то! Как будто удавить хочет.       Или не отпускать. И что-то подсказывало Вельду, что не любовные ласки тому виной.       Но нет. Вот его рука сползла с загривка и бережно, как то вообще возможно в столь неудобной позе, отвела мешавшие Вельду пряди волос.       Он стрельнул в темнеющее отверстие языком, чем вызвал сладкое содрогание тела под ним, вобрал в себя острый серный запах, а после куснул напоследок ухо за хрящеватый изгиб. Казалось, прошёл всего миг, но тушка внизу продолжала дёргаться и елозить. Переусердствовал? Его… услуги больше не нужны?       Но нет: Тараэль, отчаявшись донести до любовника одну простую мысль, вытолкнул языком палец — придерживая его, впрочем, зубами — и невнятно пробормотал что-то. Слово ушло в солому, куда-то в сторону, да и посторонний объект не способствовал хорошей артикуляции. Но Вельд понял, усмехнулся, и… продолжил щекотать подставленную шею усами.       В груди у Тараэля глухо бухнуло пару раз — он пытался не рассмеяться. Оборотень с радостью помог ему в этом, ведь хохот развеял бы хрупкую атмосферу взаимопонимания, и сунулся за ухо. Прикусил передними зубами, словно блох выбирал, а потомпоцеловал на прощание.       Собираясь отстраниться, палец он забрал вместе с собой — с усами, поцелуями и языком, которым дразнил чуткие, как у зверька, ушки. Но чужого засланца Тараэль отдавать не торопился: покатал во рту, посасывая и обнимая мокрой мягкостью, повернул голову к приставшему на локтях и застывшему Вельду, и тому внезапно подумалось, что член он засадит в рот — по самые яйца.       Он успел ощутить быстрее, чем представить, как рывком подхватывается и садится Тараэлю на грудь, как придавливает его руки коленями — нет же, нет, не придавливает, а зажимает под своими ляжками. Достаточно свободы, чтобы исступлённо драть наезднику спину, но слишком мало, чтобы диктовать свою волю. Никакого контроля, никаких подсказок или требований — только покорность, только настороженность, а затем — томление в глазах, когда заросший до середины член раздвинет губы массивной головкой, больше похожей на навершие булавы. О, тут сдерживаться не придётся. Дразнился? Хотел, чтобы тебя трахнули в рот? Так получай на всю длину, только успевай слюни сглатывать.       …Если бы ему с похотливой бесцеремонностью не подставляли иное отверстие.       И не выпустили, наконец, палец, всё ещё связанный с желанным обиталищем нитями слюны. И, хотя может быть то показалось, не поцеловали его кончиками дрожащих губ.       И как теперь, спрашивается, заталкивать своё орудие туда?       Вельд встал над Тараэлем на колени. Тот лежал перед ним, разомлевший, с влажным губами и выжидательным прищуром тёмных глаз. Солнечный свет пробуждал в них фиолетовые высверки, но здесь, в темноте, даже со своим не вполне человеческим зрением оборотень видел только чернильные провалы да молочную, будто светящуюся в ночи кожу, да ещё судорожно зарывшиеся в солому пальцы.       Пока Тараэль во всех смыслах не замёрз, — холодно этой зимой в Арке без печки, ой как холодно — Вельд принял оба члена в одну ладонь и, сколько получилось, сплюнул на них слюну. Неприятно. Масло лучше. Но масло с щекочущим ноздри духом лаванды закончилось, а идти в бани и воровать ещё бутылочку денег пока не было.       А может, мелькнула ужасающая в своей первобытности мысль, ну их, эти деньги, этот город, этих ненавистных, суеверных, невежественных, лицемерных людишек, Орден и его идола-чурбана, на разверзшуюся понизу клоаку, чья нищета оплачивает пиршества под небом?.. Уйти в глушь, в самую чащобу, где и ожившие скелеты своими костяшками в терновнике путаются, жить тем, что добудешь сам.       Жить, а не выживать.       Не сейчас. Сейчас — секс, Тараэль и воспитание в нём состайника. А вспомнятся ли эти мысли потом? Или, как это часто случается, пропадёт зверем в лесу на пару дней да забудет?       Слюны оказалось мало, он сплюнул ещё. Надрачивать оба члена стало полегче. Длинный, тонкий, с крутым и красивым изгибом к точёной и открытой всем откровениям головке — Тараэля. И его — короткий, точно обрубленный сук старого дерева, и такой же крепкий в основании, хищнически притаившийся в густых зарослях.       Бессмысленно и бесполезно, но показалось забавным. Вельд выудил из пупка любовника немного солоноватой жидкости, буквально пару капель, и смазал ими свой член. Тараэль приподнялся на локтях и наблюдал. Ждал, уже раздвинув ноги и приподняв бёдра.       Вельд сперва одним, потом двумя пальцами размял анус. Ему нравилось, как Тараэль раскрывался ему навстречу, но внутри, сразу за первым мышечным кольцом, его всегда встречал второй барьер. Такой упорный, такой храбрый, он всё равно сдавался под деликатным напором Вельда — и так и норовил схлопнуться снова. Бесполезно. Оборотень знал, как уговорить тело отдаться ему, и, когда даже три пальца перестали ощущать преграду, прижался к анусу членом.       Звериное, жестокое требовало вогнать себя резко и с размаху, трахать как кобель — суку, без оглядки на боль, наслаждение, разрушенное доверие и прочие мелочи. Человеческая же самость умоляла подождать, обходиться бережно и очень аккуратно, толкнуться пару раз… отвлечься, чтобы перекинуть длиннющие космы на одну сторону… отвлечься на нерешительное прикосновение к его, Вельда, телу.       Прохладные пальцы гладили тонкую, уязвимую кожицу, словно в насмешку над несовершенством человеческого тела натянутую между мясистым животом, то стальным от напряжения, то призывно мягким, и мощными мышцами бедра. Уколи в это место — и боец не почувствует боли, истечёт кровью за считанные минуты. Изнемогай от тяжёлого труда — и именно здесь вылезет странно вёрткий мешочек.       Но обрадуй это место вниманием иного толка…       Его как молнией долбануло. Его бросило вперёд, твёрдым членом на раскрытую задницу. Зашипев, Вельд свободной рукой прищипнул то же самое местечко на теле Тараэля, отчего тот дёрнулся, едва не саданув коленом любовнику в глаз.       — Не надо тут ничего трогать, — осклабился оборотень, похлопывая чужие дёргающиеся ноги. — Если не хочешь, чтобы я в тебя яйца засадил.       Тараэль экзальтированно воздел руки к потолку:       — Ну и ну, Отец, неужели ты не мог исправить такую мелочь? И где тебя ещё не трогать?       — Когда потрогаешь, тогда и скажу… тужься давай.       Член вошёл легко, словно желанный гость, вошёл в восхитительно узкое, жаркое, влажное и обворожительно гладкое. И сложно было понять, что приносит большее удовольствие: ритмичные толчки, от которых подрагивала раскрасневшаяся, с редким чёрным волосом мошонка, или взгляд глаза в глаза. Тараэль смотрел на него безо всякого стеснения и только выше поднимал зад.       Вельд и рад был бы никуда не торопиться, но кишка — не влагалище, собственных соков не выделяет, и потому от минут соития надо было выжать как можно больше. Он лёг на распростёртое под ним тело, вынудив Тараэля задрать ноги к потолку. Животу снова стало мокро — он тёк как сука. Жаль, не из того места.       Ритм ему задавали едва различимые постанывания, больше похожие на выдохи. Не быстро, ведь тогда станет неприятно, разрывающее больно. Но и не слишком медленно, ведь сучке так нравились толчки внутри себя. Да и член у Вельда объёмный, широкий — наверняка трётся в самом сладком месте, давая не только чувство заполненности, но и острое ощущение удовольствия.       Оказавшись почти лицом к лицу с Вельдом в этот раз, Тараэль не стал вести себя как высокомерная скотина, даже наоборот. Игрался с волосами, морским спрутом охватившими ему грудь, заводил пряди, длинные и текучие, за уши, чтобы пальцами — вниз по шее, отвыкшей от чужих ласк, вцепиться в плечо, когда-то давно посечённое кнутом, а потом выше, обратно, под ощетинившийся мурашками затылок.       Терпеть такие нежности от — некогда? — злобного крысёныша становилось невыносимо. Его собственный член набух, яйца напряглись и требовали разрядки. Разрядки требовало и желание, которое пришлось оставить на потом: трахать Тараэля в рот, вдавливаясь всей промежностью, видя, как текут слюни и колотятся вены на шее.       Этого себе нельзя позволить сейчас. Зато…       Он подогнул руки, спикировал на приоткрытый, чувственный рот точно хищная птица — на добычу, и с содроганием вцепился в подставленные губы. Тараэль боролся. Зажимался, скалил зубы, бился лбом в подбородок оборотня, когда от таких-то игрищ толчки члена в задницу по силе приближались к работе водяного молота. Но делал это непривычно вяло, скорее красуясь — неприступная девка, не иначе.       Всё-таки ему были омерзительны привычные в цивилизованном мире ритуалы любви, но почему-то он уступил. Слишком лёгкая победа Вельда не устроила, и он прикусил нижнюю губу Тараэля до крови. Железный вкус — вкус металла и забитой дичи, вкус сражения и никогда — разочарования.       Особенно сейчас.       Тараэль с фырканьем боднул его и заехал кулаком в ухо. Вельд как бы случайно завернул бёдра злобного крысёнышаещё выше, поставив того в позу перевёрнутой креветки, и от души вдолбился в такое тесное, упруго облёгшеепульсирующий член, моляще подставленное и запретное. И всё-таки взгляд, направленный не на слияние двух тел, не на головку, давно уже открытую и мокрую, не в потолок, становившийся таким интересным в предпоследнюю минуту, не на жгуты мышц…       Но в его, Вельда, глаза.       Неужели добился, чего хотел?       Кончил он бурно. В заднице сразу захлюпало. Ещё пару, всего пару движений, ненавязчиво и медленно, просто чтобы ощутить, какой он мокрый.       Но Тараэль уже опускался на пол, и член выскользнул. Даже руками, теми самыми руками, которыми ласкал Вельда всего-то мгновение назад –ухо ещё гудело, но и кожа помнила легчайшие прикосновения, — отталкивал его. Непорядок. А как же поластиться, укрыться рогожей, сохранить рождённое в любви тепло, в конце-то концов?       Рогожу, кстати, забыли расстелить. Вон кипу в углу прикрывает, пустые мышиные гнёзда от холода спасает. И всё это время он вжимал Тараэля, полностью голого, в колючее сено. Тоже непорядок.       Усы-то не уступают по колкости.       Пока Тараэль не успел отползти и, прикрывшись гаденькой ухмылкой, отгородиться от дальнейших попыток, Вельд с размаху поцеловал его в головку члена. Успел и поелозить, собирая терпкую влагу.       А какая разница? Перекинется зверем и обратно — станет чистеньким. Гигиена!       Тараэля аж всего скукожило от таких нежностей — и подбросило вверх. Вельд сграбастал его с хохотом, сжал так, что и бычьи кости затрещали бы, опрокинул на сено. Придавил для верности. А то полезет сейчас за железками своими, начнёт угрожать, верещать что-де не любит так. А как так, если не так? Если от подобных «таков» его всегда размаривало и хер поднимался как по команде…       …Тяжело это, наверное: научиться доверять другому как себе самому, не ждать боли и предательства, не выглядывать в панике за чьей-то спиной размашистые плечи и чёрные намордники, но по-прежнему бояться искренности и открытости. Вельд видел это. И всё-таки некоторое время назад кое-что предложил.       Осенью, на следующий день после того, как Тараэль избавился от дурманящего порошка, Вельд долго наблюдал за его попытками пришить рукава к стёганке. Верой и правдой она служила какому-то солдату на страже Арка, но со временем прохудилась, износилась, исплевалась конским волосом и, наконец, оказалась в куче тряпья, выкинутого к воротам Подгорода. Ещё несколько дней, и щеголял бы в ней какой-нибудь беспутный. Но Тараэль решил, что он больше достоин этой чести.       Рукава?.. А рукава когда-то были подолом шерстяного платья, фигурно побитого молью.       Дело не спорилось. Не то чтобы бывший беспризорник-сорванец не знал, как чинить одежду, но после каждого движения он замирал и глядел в огонь.       — Хорошо горит, — подал голос Вельд. — Это потому, что ты вчера туда зелье своё выкинул?       — И поленья.       Даже не обернулся. Контактный как озёрный кот.       — Хорошо, обойдусь без прелюдий. Последние недели ты провёл весьма… лихо. Не ожидал такого от последователя Ралас. Вас там не поили, не кормили, на пони покататься не давали?       Тараэль хрустнул шеей.       — А чего ты ждал? Что я вызубрю все тома «Пути» и напрошусь в Орденпанцирников? Ведь сектант не может жить без палки, указывающей ему цель и обламывающей хребет?       Говорит с явной издёвкой, но в интонациях проскальзывает… горечь? Будто он разочаровался в бывшем своём наёмнике, додумав за него мысли, которых и в помине нет.       — Нет… Нет. Явно не этого, — хохотнул Вельд. — Чего угодно, но не этого. Собственно, это что угодно ты и так натворил… Притом весьма аккуратно. Хочу тебе кое-что предложить.       Обернулся, наконец. Отложил недоделанное шитьё, упёрся взглядом в тёмный угол.       — Все доступные удовольствия расстилались перед тобой богатой праздничной скатертью, но ты, словно пресыщенный индюк…       — Короче.       И поморщился. Привык, бедолага, к длинным конструкциям иного толка, про всякую там греховность телесных нужд и чувственных бурь. Но и правда — этому учат как раз в сектах. А тому, что говорил Вельд, можно обучиться только в хорошем борделе.       — Короче, короче… хуй пизды всегда короче. Все эти дни ты приносил домой совершенно немыслимые зап… эх, забылся. Женщиной от тебя ещё не пахло, в общем. Женщиной. Блевота, бражка, чужая кровь, да даже леоран, но женщины что-то как-то…       — Ты не поверишь… это потому, что я — мужчина.       Вельд уже исследовал вдоль и поперёк натянутую Тараэлем маску отчуждённости и злобности, поэтому тогда даже не удивился, не рассмеялся. Просто сказал:       — Не совсем. Ты боишься спускаться туда, где есть доступные женщины, боишься, что тебя узнают и схватят.       Тараэль провёл ладонью по ёжику волос на затылке и опять поморщился, точно этот разговор был ему хуже зубной боли.       — И это тоже. А ещё, мой верный наблюдательный пёсик, ты мог бы уловить отсутствие ещё одного запаха, который часто носят на себе мужчины.       — Не удивлён. После проповедей вашего одноглазого о совокуплении свиней и зловонных, практически гноеродных телесных жидкостях, даже мне отбило охоту. И всё-таки… что-то же было у тебя до того, как тебе свернули мозг набок? В юности, удалой и безбашенной, а?       — Какое твоё дело?       — Хочу предложить тебе секс. Крепкий, как воинское пожатие, и нежный, как тряпица, который ты начищаешь свой меч.       Его губы искривились в подобии ухмылки. И ведь даже шутку не оценил, паршивец, насмехается-то над самим предложением.       — Было в юности со шлюхами, да. Не понравилось. Дрочка тоже не впечатлила. Когда нечего жрать, недосыпаешь и постоянно скачешь с клинком как-то не до… потери жидкостей.       — Но теперь ты сыт, одет, обут, и перед глазами, надеюсь, не стоят визжащие в экстазе свиньи. И даже палка, зажатая в кулаке вашего одноглазого, не растащит нас. Ну так что?       — Сними шлюху. Найди девку или парня на одну ночь — они торгуют собой и на поверхности. Люди везде одинаковы… Я тебе в таком качестве не нужен.       — Деньги мне выделишь ты?       Кошелёк давно лежал на подоконнике между треснутым горшком, в котором обреталась толстозадаяпаучиха, и гребнем с выломанными зубьями. Питались добычей, которую приносил Вельд из окрестных лесов, поленья для очага заимствовал из чужих поленниц Тараэль. Так и жили. Никаких положенных герою излишеств.       — Пообещай им пару зайцев.       Тут пришла очередь кривиться — но и только — Вельду.       — Ты знаешь, одно время, в борделе… ты ведь помнишь, что я о себе рассказывал, верно?.. так вот, зверя во мне пробуждали течной сукой, отхватывали когти с кончиками пальцев… какая разница — после следующего превращения отрастут заново. И удерживали в таком виде несколько дней, для особых клиентов, которым хотелось экзотики. Чтобы зверь не кидался на вошедших, ему швыряли курочку, коровий рубец, окорок… зайчиков. Смекаешь?       — Забыл. Неловко получилось.       — Не забыл, а не захотел запомнить. Разные вещи. И к шлюхам я бы не пошёл. Есть кое-что, чего не получить ни за какие деньги. Нет-нет, даже не начинай язвить, пасюк, объяснений ты не поймёшь.       — Куда уж мне.       — Именно! Хорошо, что ты признаёшь за мной интеллектуальное превосходство! А теперь гляди сюда и зри в корень. Мы друг друга можем научить разному, и не только искусству боя, ведения разговоров… хотя тут ты меня переплюнул, не поспоришь… и некоторым хитростям секса. Я хочу трахаться, а ты не хочешь, чтобы это желание одолело зверя внутри меня.       — Предлагаешь отдаться мне из страха, вот как, — протянул Тараэль, но в его словах не было отвращения.       Кажется, происходящее его забавляло, и всё было бы вроде совсем как обычно: Вельд наносит обидные достоинству уколы, а соперник даже не пытается уклониться. Смешливо принимает град ударов, и вот, казалось бы, его задор дружественности на сегодня иссяк, вот он махнёт рукой, пошлёт оборотня в дальнее путешествие. Но… нет. Он не казался напряжённым.       — Не отдаться. Не просто подставить задницу, как сучка.       — Ты говоришь так, словно это происходит как-то иначе.       — Ты говоришь так, словно не хочешь. Стесняешься? Боишься? Наркотик-то ты где-то раздобыл, да ещё и чужую скотинку угнал днём, посреди торговой площади, у всех на виду. Или телесная близость внушает тебе больший ужас, а сама мысль о том, чтобы сделать ему приятно, сковывает по рукам и ногам? Ты хотел доказать, что ты лучше Отца. Быть лучше него это не только не воровать детей, обрекая их на муки. Он столько лет подчинял твой разум своим целям, а тело использовал как инструмент.       — Не петушись. Говоришь ерунду. Очевидную ерунду. Мне давно это всё известно.       — Так за чем дело стало? Я предлагаю тебе безопасный, чистенький первый раз, без посторонних глаз и охов за шторкой.       — Ты что-то не договариваешь. Мне это не по нраву.       — Ах, это… люблю непорочных мальчишек совращать, знаешь ли.       Можно оставаться невинным в прекрасном верхнем городе, не умея узнать о нищете, голоде, разъедающих нутро болезнях и покрывательстве Ордена одного из самых чудовищных экспериментов. А можно родиться в куче отбросов, пройти путь, о котором не напишут в умных священных книжках, к излому самой жизни, но так и не испробовать заботы, нежности, участия, любви. Можно ли опуститься в яму порока, не зная ничего другого?       И кто более непорочен: укрытый от невзгод потомок богатого рода или тот, кто не помнит ни дня без борьбы?       Порок проявляется только в безупречном.       Он хорошо умел скрываться, это дитя каналов и стоков. По лицу его нельзя было сказать, что Тараэль задумался о словах, но по тишине, прерываемой только треском очага да далёкими переговорами на улице, и так всё становилось понятно.       — Ма-ль-чи-шек. Какое длинное слово для слишком длинного языка, — выплюнул, наконец, он.       — А могу я пообщаться не с братом Гневом, шедевром своего Отца и вымогателем заплесневевшего зерна, а с Тараэлем?       Подколы про рукотворное происхождение его тела и неизменные вопросы о том, не механические ли жучки обеспечивают крепкий стояк по утрам, Тараэля больше не гневили. Даже сам с готовностью подшучивал. Последней табуированный темой оставался Лето. А припоминать единственного друга сейчас как-то… совсем безнравственно.       Тараэль отбросил незавершённое шитьё на стол у противоположной стены и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.       — Разрешаю. Давай, удиви его.       И удивил ведь! И ещё кто кого…       Через мгновение Вельд очутился у него на коленях, вынуждая недотрогу отдёргивать голову каждый раз, когда лез к его шее. Руки он так и не расплёл. Специально мешал, гад: так неудобно было гладить доверчивую ямочку между ключиц, опускаясь ладонями всё ниже, к груди, к плечам, закаменевшим от недоверия, к плоскому животу… Но туда путь открылся только после того, как Вельд стянул с подопечного рубаху.       На чужое внимание он не отвечал. Только лыбился криво, сцепив руки всё там же, и дёргался, когда пальцы Вельда оказывались слишком близко. Взгляд же вниз… так, вероятно, Тараэль мог бы смотреть на натравленную на него жителем Подгорода собачонку — без страха, без презрения, без неудовольствия. Только с самоуверенной насмешкой.       И словно та же собачонка напрягался каждый раз, когда Вельд касался его в местах, столь желанных бойцу на арене или, вставая, заходил за спину.       — Как-то так меня наш ручной апотекарий в Ралате осматривал. Что дальше? Порекомендуешь есть больше мяса и поменьше ссать на раны?       Вельд не стал уточнять, какой кульбит пришлось выполнить бывшему ралиму, лишь бы обеззаразить мочой старую рану на лопатке, но предложил сменить место.       — Стул слишком узок для моих широких планов на тебя, — театрально вздохнул он. — Будь здесь настоящая кровать, я бы пригласил тебя сюда, но…       — Уже и кровать не кровать… совсем зажрался, — ржанул Тараэль и прошёл в закуток около очага.       В этом отгороженном с трёх сторон угле и одному становилось тесно, а двое едва ли смогли бы развлекаться так, как привык с юности Вельд. Иначе одна из стенпроветривалась бы через новые дырки несколько получше.       Тараэль кинулся на кровать с явным намереньем поспать — даже подушку, пышную, перьевую, под себя подгрёб. Сейчас ещё и ввернёт что-нибудь эдакое, что ему надоело, устал, и вообще дошей за меня рукава, мой верный пёсик. Но Вельд предупредил эту стереотипную словесную пакость, запрыгнув на него сверху.       Под руками как раз оказались крепкие подтянутые ягодицы.       А из своего кармана с готовностью высунулась початая бутылочка ароматного масла.       С того момента время остановилось. Умолкли голоса на улице, прокричала трижды стража, задребезжал на длинном шесте четырёхгранный колокол, но это всего лишь флажки ежедневной смены рыночной суеты на ночной покой. Жизнь утекала поближе к огню, дыму из трубок, что охотнее слов складывался в силуэты хвастливых историй, к молитвам и рагу такому наваристому, что аж деревянная ложка торчит. Рука об руку шла она со временем, с простодушной мудростью решив не заглядывать в старенький домишко на отшибе торговой площади.       Многие ли могут похвастаться, что им отмерено жизни на добрый час больше?       Вельд не сразу снял с него штаны. Сначала покатал по коже складки, разглаживал их, ребром ладони опускался между половинок и мял их, сжимал и разжимал, как слишком крутое тесто. Тараэль не возражал. Чуть повернув голову, наблюдал с ехидцей да фыркал в подушку.       Как бы ни ершился её хозяин, но кожа у него оказалась благодарная. То дыбилась ворохом мурашек, то мелко-мелко, как шкура у лошади, вздрагивала от невиданного ранее общения. Хотелось бы, ой как хотелось побеседовать так же, неотрывно и бережно, с подтянутым животом, с ключицами, чтовели бы губы от заходящейся в тяжёлом дыхании груди к плечам.       Схвати противника сзади за плечи — опрокинешь, потопчешься на поверженном.       Обними так друга, стань ему и калёным панцирем, и щитом, и стеной последнего рубежа, — и дай покой.       Только когда Тараэль перестал елозить, сбивая бродящие по его телу руки с начертанного Мальфасом пути, Вельд распустил завязки его штанов. Вниз они скатились на удивление свободно — а всё из-за того, что Тараэль не придерживал их и даже не вжимался в брошенный на кровать тюфяк, а послушно приподнялся.       Так-то приятнее глазам и сподручнее мыслям.       Убедившись, что Тараэль, в общем-то, не даст стрекача сквозь крышу, Вельд начал негромко объяснять, что и зачем он собирается делать. Зачем рядом на кровати появилось масло, уже откупоренное, с ароматными флюидами успокаивающих трав, для чего он сейчас смажет его шелковистой густотой обе ягодицы и самую защищаемую часть мужского тела между ними, а ещё не мог бы ты приподнять бёдра…       Зачем? Чтобы начать с очевидно приятного, а не пугающего неопределённостью и табуированностью. Чтобы смазанными в масле ладонями приласкать член — что же он всё ещё такой незаинтересованный? Непорядок, надо исправить. Удобнее всего — обеими руками, по очереди оглаживать твоё мужское, раскрытое для любви: от морщинистой мошонки до основания члена, от нежно-розовой головки, похожей на колокол, такой робкой, такой стыдливой в окружении складчатой плоти. Но глуп тот, кто стал бы сразу требовать разоблачения! Ласка и трепет, и одним пальцем скользить между крошечным отверстием, уже полным солоноватых соков, и одной из верхних венок. Её вздутая синевой ветвь как раз указывает, где под кожицей пролегает столь чувствительная бороздка.       Тараэль молчал. Только дыхание, заметно прерывистое, да откляченный зад говорили, что если он и собирается ввернуть очередную остроту, то додумает её очень нескоро. Вельд отвлёкся, сменив руки, а потом незаметным движением завязал в основании члена кожаную тесёмку. Об этой маленькой хитрости он предупредил, но не хотелось отвлекать внимание на то, что уже было оговорено.       Ещё горстка масла утекла между ягодиц, вминаемая в разогретую кожу руками. Он обещал удивить — и он удивит. В конце-то концов, шлюхи с гнилыми зубами и знать не знали о подобном.       Первый палец Тараэль не хотел впускать долго. Жался, сцеплял пальцы на одеяле так, что выворачивались суставы. Тогда Вельд, похлопав такое недоступное место, возвращался к члену. Тот уже набух от всё никак не изольющейся спермы, стал густо-пунцовым, но не опадал. Не сдавался и его владелец.       Чуял, собака, что кончить-то может в любой момент, тоненько, неинтересно, так, как кончает в кулачок мальчишка-конюший за стенкой стойла. А может так, что перехватит всего, подогнутся руки-ноги, поломаются от сладкой судороги. Именно это ему было обещано. Разумеется, с сентенцией: «Ну, если ты боишься, то можно и без этой штучки».       Теперь «эта штучка» держала бывшего ралима в столь милом сердцу подчинении. Снять её имел право только он, Вельд. Все прочие попытки не более чем свидетельство малодушия и неготовности Тараэля. Не к сексу. К сексу даже лишившееся сука дерево готово.       К чему-то большему. К такому, чего не получить от случайных встреч и шлюх.       Наконец, головка открылась. И Вельд пошлёпал ею о поджатый, влажный от пота живот. А потом вернулся к тёмному отверстию, скрытому редкой растительностью, такому жёсткому, если на него давить, и такому гостеприимному, если…       …Поскрестись по одному. Мизинец он принял в себя сразу, даже не заметив. Только напряглось внутреннее кольцо мышц, неподвластное человеческой воле, но Вельд своё дело знал. Проскользнуть подушечкой по кругу, прижаться к влажной и мягкой стенке…       Он не хотел трахать подставленный зад. Нет, не сегодня. Сегодня надо научить подземного дикаря, ежа этого недолюбленного, слышать своё тело и дарить ему удовольствие. Если расчёт верен, то с каким же сладострастием, с какой благодарностью однажды распахнётся для него эта промежность!       Одной рукой он продолжил надрачивать член, а пальцы другой запустил в задницу. Неглубоко — вглубине нет ничего важного. Его интересовала упругийбугорок, плотный и налитый теми соками, которые теперь смачивали вторую его руку вместе с маслом. Поглаживания и надавливания дали результат быстро.       Захлюпало. То ли масло, то ли Тараэль.       У Тараэля под кожей ног обозначились жгутами мышцы, но сам он, вздрагивая и сипло постанывая, стойко держался на том же месте. Не пытался ни снять тесёмку, ни страхать бардовый до болезненности член об кулак. Молодец, крысёныш, можно и похвалить.       Вельд как бы случайно задел шнурок на основании члена и совсем неслучайно с силой поработал пальцем в заднице. На ладонь ему излилось липкое комковатое семя.       Тараэль поджал стопы и, выдохнув во всю мощь лёгких, опустился на кровать. Да, его удивили. И больше он не заводил занудных, выводящих из себя разговоров осторожного до ссыкливого мышиного страха лазутчика. Тогда нельзя было поощрять в себе человеческие слабости, теперь — можно.       И не слабости то были, а естественные для любого общества, любой стаи правила жизни.       Не ебаться в жопы, нет, разумеется нет. Нечто большее. То, что Вельд пытался вытянуть из него уже скоро как пару-тройку месяцев.       Ошибся? Может, и так. Не всем нужно дружеское участие или наполненный мясной кашей котелок, из которого станешь по одному выбирать густошь, оставляя самое вкусное другому. Хватает и тех, словно рождённых самими трущобами или горами тряпья в бандитских кодлах — рождённых, чтобы пройти сквозь мир, оставив осиротевшие семьи и испив вина из каждого-каждого бочонка, испробовав каждую женщину, укротив каждого коня, да хоть на рогах ватира устроив трон из костей!.. И сгинуть так же внезапно и безлико, будто и не было никого, будто и истории те сами собою сказались у походных костров от Арка до Дюнного, от Остиана до Эротина.       Вельд видел таких людей, пастырей человеческих пороков. И они видели его — жалкого, сдавшегося, связанного: диковинку в борделе.       Но этот парень смотрел иначе. Там, внизу, сумели заклеймить его эмоции, напялили на лицо намордник, научили правильным словам и вложили правоверные мысли. Но всё это касалось брата Гнева, а не Тараэля и его храброго старшего брата, который держался и держал, удерживал, поддерживал…       Пока Вельд, разморённый, придерживал вертлявое нечто и вспоминал наиприятнейший первый раз, Тараэль притих. А потом точным, выверенным тычком в основание грудины лишил оборотня дыхания — а ещё потёрся крепким членом о его бедро.       — Плохо быть себялюбцем, братец мой, и удовлетворяться за счёт другого верного, — явно пародируя голос какого-то из Видящих, пропел он. — Всего поровну, всё, что доступно одному, доступно всем… Да повернись ты.       Вельд хрипло закашлялся, скрутившись в соломе, но то ли просьбу, то ли приказ выполнил. Сильные руки тут же вынудили встать его раком. Крысёныш прав — надо делиться… но полноценного обмена удастся вкуситьоч-ч-чень нескоро.       Потому что Отец сделал свой шедевр скорострелом.       Возня сзади стала мокрой от слюны и освежающе-прохладной от загулявших сквозняков. Хоть его самого и можно освежевать, выдав за шкурку паршивого пса, но морозцу как-то всё равно. Он нетерпеливо заелозил задом, как бы ни на что не намекая, но вдруг властная рука сграбастала его за волосы.       Прекрасные длинные волосы: зависть девок, любопытство мужиков, искушение овчаров — и в чьём-то грязном кулаке! Нет, кулак, конечно, принадлежал Тараэлю. Как и длинный тонкий член, такой жёсткий, что им можно рукава вместо иглы пришивать. Лучше бы на это и употребил, право слово! Но нет же, лезет в…       Вельд поднатужился, как будто собирался облегчиться, и член вбился внутрь. Видимо, в качестве благодарности Тараэль намотал схваченные пряди на кулак. Пришлось прогнуться в пояснице как последней сучке.       Ну да, ну да, кто тут ещё кого собирался как суку оприходовать.       На грубых игрищах с чужим телом тот не остановился. Он трахалВельда без оглядки на всё, сделанное ранее, трахал просто чтобы удовлетворить свою какую-то подростковую похоть. С тем же успехом этот нахал мог бы потереться о ладошку или выловить так любимую им крысу, но нет же. Раз за разом долбится ему в зад, шлёпая отвислой мошонкой, да оттягивает волосы сильнее и сильнее — уже точно серп к голове приложили.       И между ног ничего приятного. Только острое чувство распирания, обещающее скорые трещины. Но их, конечно же, не будет, потому что стоит оборотню обернуться, как…       Его всю жизнь использовали. Почему бы и не сейчас? Это забавно — ощупывать границы чужой вседозволенности, особенно когда сам уже давно стал неуязвимым. Почти. Что-то свербит в душе. Ошибся, что ли, в человеке…       В который раз.       Но тут давление ослабло, волосы опали на плечи и спину, а вслед за ним, с едва различимым шепотком Вельду на спину лёг Тараэль. Из бессвязного бормотания удалось вычленить только «прости» и «пожалуйста» — слова тяжелее Ралас и острее взгляда серых глаз.       Движения из дергано-беспорядочных стали медленными, размеренными, почти нежными, если бы только ведущий их человек не боялся опять причинить боль. Вельд весело подмахнул ему: ну же, не ссы, давай — но тот вдавил оборотня в пол и продолжил, искал лёгкими руками отзывчивые места, убирал и приглаживал пальцами, точно гребнем, чёрные волосы, касался линии челюсти, зарываясь в бороду и не смел подняться выше.       Боль и правда ушла — почти. От физической теперь избавит только всеисцеляющее превращение, а душевная… Он наслаждался бережным скольжением и заполненностью, как будто внутри давно и до щемящего одиночества чего-то не хватало.       И не только в заднице.       Тараэль кончил почти мгновенно. Затрясся весь, толкнулся несколько раз с особым остервенением и обхватил его за плечи. Ласка, да ещё от кого? Многого стоит.       Вельд выпутался из-под распалённого сексом тела и с усмешкой ткнулся усами в незащищённую шею, за что снова получил по уху. Тараэль отошёл — принести поближе оружие, а когда вернулся, то его ждал жаркий меховой диван со всеми удобствами. Стоило ему устроиться поудобнее, отпихнув капающую слюнями морду, как где-то внизу раздался шум.       Шум нарастал, превратился в постукивания, прорезались и голоса — всего-то двое или трое, но четвёртым заговорило железо. Наверняка самодельный кривой ломик. Таким ковырнёшь что покрепче гнилушки, и оно лопнет.       Тараэль набрал в грудь побольше воздуха и пнул пяткой шерстяной бок. Похоже, придётся использовать ещё одну пеструшку не по назначению.