В тишине

Плоское, будто нарисованное небо освещает розовым ветви деревьев. Увесистые шишки издалека похожи на сваренную тёмную вишню. Кора на деревьях потрескавшаяся и хрустящая. После вчерашнего проливного дождя тёплый хвойный воздух кажется удушающим, но зелёные иголки, впитав влагу, стали выглядеть свежее и мягче. Лесная грязь тихонько хлюпает под обутыми в потёртые ботинки ногами. Бертольд слушает громкое и звонкое пение суетящихся дроздов, возвращаясь в кадетские бараки. Сегодня обещали выдать комплекты чистого постельного белья. Бельё это, пожелтевшее от времени, пахнет грубым мылом, которым все нещадно натираются в банные дни. Дома было другое, углы у него были мягче, как и сам запах, пушистый и лёгкий. Жалко, что последний кусок кончился несколько лет назад. Иногда Бертольду кажется, что он всё-таки чувствует что-то такое же невесомое и нежное, когда прислоняется кончиком носа к светлому затылку. Дверь барака и окна раскрыты настежь, чтобы проветрить. Солнце, что утром настойчиво перевалилось через подоконник и ослепило глаза, теперь угасающим персиковым диском утекает через открытую дверь. Тень Бертольда, словно громадный титан, растягивается через всю комнату. Он уже видел такую когда-то. Рука задумчиво ловит струящиеся лучи. Бельё на ощупь шершавое, жёсткое. Бертольд перекладывает его на соседнюю кровать, чтобы снять старое, глухо стукая подошвами о деревянный пол. Сначала со стороны Райнера, потом со своей. Подушка друга всегда казалась ему мягче, и сейчас он убеждается в этом. Ресницы скользят и подгибаются, когда Бертольд закрывает глаза, прижимая чужую подушку к лицу. Прохладно — она лежала в тени. Спокойно — на ней лежал Райнер. С мягкой улыбкой вдохнув ещё раз, Бертольд берётся за работу. Он закончил с кроватью Райнера, когда услышал скрип ступеней. — Так ты здесь. — Где я ещё мог быть, — Бертольд поворачивается в его сторону. Райнер держит куртку в руке, лениво опираясь плечом на дверной проём. Снова тень на полу, почти такая же большая. — Точно не с нами, — Райнер окидывает взглядом комнату, смотрит, как Бертольд складывает бельё. Опять за него всё сделал. — Спасибо, — кивает на его руки. Бертольд качает головой: — Я — понятно, но ты-то почему ушёл? Вы не собирались доподзна сидеть? — в последнее время Райнер только и делает, что играет с «товарищами» в карты, смеётся в полный голос с нелепых шуток (часто с собственных же), учит всех желающих стойкам и выпадам. Что же сейчас? — Да как-то… — он скрещивает руки на груди и отворачивается, перенося вес с плеча на спину. Кончики волос кажутся светящимися в свете уходящего солнца, золотистые глаза тяжело смотрят в пол. Бертольд складывает простыню и неловко стоит перед кроватями, перетирая пальцы правой руки. Что-то случилось, но скажет ли ему Райнер? У них не должно быть секретов, не друг от друга. Бертольд продолжает убирать свою кровать. Райнер кидает взгляд на блестящую траву, пыльную лестницу. Вздыхает и подходит к другу с чувством, будто он ребёнок, который сейчас будет отчитываться за проделки перед матерью. Он не знает, как начать. — Бертольд, я… Всё думал… Вчера, во время тренировки, когда решил сделать привал с группой в том сарае, там была команда Марко. Мы сидели вместе, и он сказал… — глаза Райнера внезапно пересеклись с зелёными. Неуверенность поселилась в них. Обосновалась и в руке, что сминает куртку до сих пор. «Вот он — дом» — с тоской думает Бертольд, видя такого знакомого, но уже такого другого Райнера. Дома семья, дома мыло, запах переваренного мяса и горечь. — Сказал, что восхищается мной, хочет быть… таким же. Круто, да? Это же круто, скажи? — приглушённым голосом спрашивает Райнер, кажется, что птицы за окном щебечут громче него. Бертольд сводит брови, одновременно понимая и не понимая, что происходит. — Конечно круто. Здорово, Райнер. — ему не нужно понижать голос, он всегда говорит тихо. Бертольд пытается улыбнуться, но выходит фальшиво. — Здорово, — Райнер качает головой, пусто вторя ему, — тогда почему мне от этого так… неприятно? Я не понимаю. Мне должно быть радостно, почему, когда я думаю об этом, в глазах туман, а в голове будто шум? — он проводит рукой перед глазами, вертит ею у уха. Смотрит в грудь Бертольду, пытаясь заглянуть в самого себя. — Я как будто… мне будто чего-то не хватает. Скажи, Бертольд? — Райнер не смотрит на него. Бертольд смотрит на Райнера. Недвижимого. Он боится услышать. Кусает губу и дышит глубоко, ровно, пытаясь скрыть нервный стук в груди. У Райнера есть только Бертольд, только он может сказать ему. У Бертольда есть только Райнер, но только он не всегда может сказать ему. Бертольд думает, подозревает. Однажды Райнер забыл, что нельзя регенерировать при остальных. — Ты помнишь?.. Нас было семеро когда-то. Мы так же жили вместе и тренировались. Потом нас стало четверо, потом трое. Ты, Анни и я, помнишь? — Бертольд говорит медленно и мягко, протягивая руку к чужому лицу. Оно немного колючее и холодное, двумя пальцами он чувствует быстрый пульс на шее. Райнер не двигается. — Скажи, что помнишь, — горько просит Бертольд. Он не хочет оставаться один в кровавой тьме, видеть сны о низком небе и соломенных домиках. Тишина, только дрозд на окне, далёкий хохот и тонущее солнце. Что случилось с Райнером? Из-за чего Бертольд плачет? Он убирает руку с чужого лица, чтобы вытереть горячие слёзы, но Райнер хватается за неё, как за спасательный круг. Смотрит прямо, смотрит с сожалением и разочарованием, как когда-то давно. Его собственные слёзы увлажняют сухие пальцы Бертольда. — Я помню. Боже, Бертольд, я помню всё от начала до конца. И краснющие яблоки, которые нам давали на завтрак, и как мы читали вместе после отбоя, и провожающую маму, Ма-марселя и остальных. Как спали на полу, помогали рвать сорняки, как закончился последний кусок твоего любимого мыла. Ты до последнего не хотел с ним мыться, но другое тебе не нравилось. — Бертольд улыбнулся этому и шмыгнул носом, кивнув. — Всё так. — Теперь понятно, почему- — Райнер остановился на неожиданном всхлипе, — почему я- «Почему мне кажется, что я не достоин того, чтобы мною восхищались. Я был трусом, им и остался. Я убийца и лжец. И мир вокруг не лучше. Никто не может на такого равняться, не хочу, чтобы на меня равнялись. Это невыносимо. Хочу убраться отсюда. Я хочу…» — Домой. — Бертольд почти не расслышал его, чужой голос был похож на сжатый отчаянный писк. Куртка упала на пол, и Райнер закрыл рот руками, делая шаг назад и пытаясь не дать новым всхлипам вырваться. Бертольду на мгновение показалось, что он умрёт от тока, ударившего по телу от этого звука. Ему так хочется загрести Райнера руками к себе, осесть с ним на пол и обнимать всего-всего, крепко до онемения рук и кричать вместе, пока горло не сядет. Когда не смогли бы кричать, он бы зацеловывал слёзы, дорожки от них, больное горло и уставшие дрожать руки, водил губами по мягким светлым волоскам на предплечьях, бесконечно и сипло шептал обещания вернуться в каждую его клеточку. Но они могут только стоять друг напротив друга, надрывая лёгкие в немом рёве. Если в казарме слышно смех, то будет и наоборот. На негнущихся ногах Бертольд обходит Райнера: — Я принесу воды, — Райнер тяжело опускается на кровать и сгибается так, что лица не видно. Бертольд, только выйдя из-за двери, пускается бежать далеко в лес. Он несётся и задыхается, спотыкаясь о корни, пока весь мир плывёт в темнеющих красках. Он пугает птиц и белок, из-под пят летят сосновые иголки и комки мокрой грязи. Кажется, что только на следующий день Бертольд останавливается, падает на высохший комок травы и лежит, задыхаясь от бега и сладкой пыльцы каких-то пушистых растений, цветущих неподалёку. На самом деле прошли минуты, и солнце только коснулось горизонта. Раскинувшись на тонкой траве и часто дыша, Бертольд даже не замечает комаров, что садятся на его руки и лицо. Солнце село. Стало быстро холодать. Бертольд перевернулся на бок и подтянул колени к груди, обнял себя за плечи. Заухала сова. В ответ ей несчастный стон, затем другой. Он тихо воет и роняет слёзы, сжимая пальцы на куртке. Вжимается лбом в твёрдую холодную землю, трава щекочет щёки. Бертольд просто убежал. Он мог взять Райнера с собой, чтобы, как и хотел, успокоить его и себя. Райнер бы крепко держал его за руки, переминал худые пальцы и массировал виски, дышал в самое ухо и так же бесконечно, как Бертольд бы шептал обещания, впитывал бы их в себя, прижимаясь к щекотным губам своими. Он бы гладил его по волосам, по спине, бёдрам и ногам, унимая дрожь и страх. Им было бы тепло на мокрой траве. Но Бертольд убежал один. Он вернулся, когда уже все легли, мокрый из-за росы и воды, которой смывал грязь с лица. Кузнечики стрекочут за окном, звёзды молча взирают на мир. Подойдя к кровати, Бертольд вспомнил, что так до конца не заправил её, но перед ним всё на своих местах и аккуратно застелено. Он виновато смотрит на Райнера, похоже, спящего. Переодевается, забирается на свою сторону у стенки и кладёт руку под подушку, как обычно делает. Влажная. И пахнет домом. Бертольд бы уже уснул от усталости, если бы Райнер не обнял его со спины, прижимаясь лбом к загривку. Качает головой, щекоча — «Не убегай больше». Бертольд переплетает пальцы с рукой, переброшенной через его бок, горячей и тяжёлой — «Прости». Мягкие губы беззвучно касаются кожи, и Бертольд так устал, но поворачивается к Райнеру лицом. Не менее утомлённые глаза грустно смотрят на него, легко сведены брови. Бертольд, давно привыкший к темноте, видит, как губы раскрываются и секундно дрожат, поэтому бросается их остановить. Райнер выдыхает ему в лицо через нос и закрывает глаза, пока их губы еле заметно шевелятся в осторожном поцелуе. Придётся ли им завтра говорить о произошедшем? Или рассказать всё Анни? Как он будет смотреть в глаза Райнеру при свете дня после такого эгоистичного бегства? Был ли это последний раз или Райнеру нужно будет вспоминать опять? Это так страшно. А если- если он однажды не вспомнит? Будто читая мысли, Райнер шепчет: — Я помню. Только не убегай, и я всегда буду помнить. Однажды Райнер не вспомнит, задумчиво окинет его взглядом и скажет, что из Бертольда выходит плохой шутник, но у него нет выбора. Бертольд может только верить этим словам, потому что по-другому не получится. Райнер обязательно вернётся. И они доберутся до дома.