Утро

      Санс любит засыпать с братом. Любит так сильно, что какое-то время Папайрусу приходилось его вышвыривать из собственной комнаты, потому что Санс навязывался упорно. Спать с братом хорошо — спокойно, уютно, его можно обнимать вместо одеяла (правда, он потом все равно закинет на него свои длиннющие ноги и уснет в позе морской звезды, но Санс все равно будет жутко довольным), сон становится спокойней и приятней, потому что голова заполнена приятными ощущениями, — Папайрус своим присутствием просто не дает думать о чем-то, кроме себя. Сансу это нравится. Нравится, что он просыпается в хорошем настроении, почти выспавшимся, и жить становится чуточку легче. Ему нравится трогать распущенные волосы брата, когда он засыпает, потому что просто так он никогда не позволит притронуться к своей голове; Санс любит смотреть на его спокойное спящее лицо, на редкие светлые ресницы, на острые скулы и тонкие губы, на брови, которые в кои-то веки не хмурятся, и лицо его не выглядит суровым и недовольным, как обычно.       Засыпать с Папайрусом намного приятнее, чем бесить его.       Но больше всего он любит просыпаться в его кровати и обнаруживать брата рядом с собой. Папс всегда встает раньше, если Сансу все же удается уснуть. Такое пробуждение — лучшее пробуждение на свете. Потому что сонный Папайрус не искрится лучами смерти и не раздражается от каждого шумного вдоха.       Санс блаженно улыбается, долго зевает и вытягивается, укутываясь в одеяло. Выходной. В такой прекрасный день он буквально ловит джекпот, потому что брат его будить не будет, брату сейчас не до него. Он, сонный, растрепанный и лохматый, сидит на табуретке в огромной футболке Санса, согнув одну босую ногу в колене и положив на нее локоть. Белокурые волосы собраны в самый небрежный пучок, какой он только может себе позволить. Он держит какие-то важные бумажки, прислоняет ручку к губам; глаза вяло движутся по тексту без особого энтузиазма и серьезности. Подписав несколько листов, он переносит взгляд на брата. Санс улыбается шире.       — Выглядишь странно, — хрипло говорит он спросонья, высвобождая себя из одеяла, и бездумно чешет голую грудь. Выражение лица Папайруса не меняется, он, кажется, проснулся совсем недавно, — как… как я.       — Фу, — гвардеец возвращается к документам и отчетам. Санс видит, как он прикрывает зевок тыльной стороной ладони и чешет нос. Выглядит он слишком домашним, слишком спокойным и слишком уютным, чтобы вот так просто на него не пялиться. Санс тихо смеется.       — Как скажешь, босс, — он садится и подпирает голову руками. Взгляд его расслабленный, а улыбка теплая, — но я думаю, что это довольно мило.       Папайрус ставит босую ногу на пол и опускает бумажки. Его брови слегка нахмурены, но он не злится, нет. Санс продолжает любоваться.       — Я не милый, Санс, — твердо говорит он, важно поднимая подбородок. — Великий и Ужасный Папайрус не может быть милым.       Вся эта сцена пробирает на смех. Папайрус действительно не милый, и в этой футболке он кажется еще длиннее, чем есть на самом деле. Он заводит мешающую прядь за ухо и смотрит на брата твердо, но расслабленность в его движениях, позе, в его внешнем виде приносит почти физическое удовольствие.       — Как скажешь, бро, как скажешь.       Папс поднимается со стула и идет к брату.       Спать с Сансом не всегда удобно, особенно если с утра их ждет работа — он игнорирует будильники, занимает много места, ворочается и обнимается во сне. Папайрус любит свободу, и когда никто не лежит на его волосах. Но с другой стороны, Санс мягкий и теплый, и если с одним одеялом спать холодно, живая печка под боком никогда не бывает лишней. Когда Санс просыпается с ним, то весь оставшийся день он не такой борзый и сонливый, и его кислую усталую рожу приходится видеть реже. Папайрус признается, что с братом становится не так одиноко и мрачно. Обычно перед сном он несколько минут устало смотрит в потолок. С Сансом такого не происходит.       Папс садится на его колени, кладет худые пальцы на плечи и поднимается ими к лицу. Санс смотрит на него спокойным и умиротворенным взглядом, будто все действительно хорошо, и его ничто не беспокоит.       — У тебя след от ручки на губах, — говорит он, одной рукой забираясь под собственную футболку на брате, а другую кладет ему на лицо.       — Правда? — при любых других обстоятельствах Папайрус бы сказал, что ему противно от всех этих нежностей, но Санс всегда видит, когда брат врет. Папс приглаживает его короткие взъерошенные волосы, немного тянет их, наклоняется ближе и уточняет. — Где?       — Вот тут.       Санс проводит большим пальцем по нижней губе, показывая, и сухо целует, притягивая брата за талию. Тот легко отвечает, жмется и обнимает его шею руками.       Такие утра Санс привык называть идеальными. Пожалуй, он даже не будет надоедать брату шутками, которые старательно придумывал весь вечер.