Неповиновение Мастера

Пламя вознеслось над Лосгаром, и воды его были черны. Но пламя Лосгара никогда не затмило бы ярости сына Финвэ, который прорубал себе путь через ряды врагов, пока враги не обратились в бегство. Это безумие владело им, когда первый меч отыскал живое тело, и тогда тело стало неживым. Это безумие владело им, когда во тьме пылали белые паруса лебяжьих кораблей. Наваждение — или холодный расчет пылающего злостью и сверкающего отчаянием разума — вело его вперед всего войска. И когда из-за гряды Тангородрима, из адских врат вырвались балроги, Феанор оказался почти один — лишь самые скороходные воины остались подле него. Феанор рассмеялся, когда пламя окутало его, словно новый — прекрасный — плащ. И даже демоны под напором его ярости повернули вспять… Но мрачный приказ Темного Владыки, который еще не лишился своих божественных сил — хотя бы их части — заставил чудищ обернуться. И увидеть, как от оставленного войска мчатся всадники, один вид которых дышит угрозой. И еще балроги увидели, что между ними и теми воинами лежит тот, кого они почитали неуязвимым. Тогда они схватили его и унесли за тяжелую гряду Тангородрима. *** — Они забрали его! — Лишь его тело. Маэдрос, тяжело дышащий, опаленный, положил ладонь на плечо Маглора. Тот в потрясении смотрел на высокие зубчатые скалы, за которыми скрыли тело их отца, и губы его беззвучно шевелились. — Плохо, — заключил не менее ошеломленный Куруфин, который все же старался держаться спокойно — им хватало слез Амраса, не просыхавших с самого Лосгара. — Очень плохо. Нельо, он пошлет гонцов… Так и случилось. *** Феанор открыл глаза и с удивлением понял: прежде он не знал, что такое боль. Теперь же она была везде: она блуждала, точно пузырь воздуха в сосуде, набухая под кожей до невыносимого жжения. Оставляя это место со временем в прохладном бесчувствии, она тут же вспыхивала в другой части тела. Феанор попытался подняться, но холодная тонкая рука с черными ногтями остановила его порыв. Рядом с ним, у кровати в богато обставленных, но мрачных покоях, сидела женщина — по виду эльдиэ — но только на первый взгляд. Глаза ее были черны, как полночь, а губы алы, как разлитая кровь. Она молчала. Молчал какое-то время и Феанор, прислушиваясь к себе, к своей памяти. «Я мог бы поступить разумнее», — пришел он к прискорбному выводу. И сразу же отрезал ненужные терзания: «Нет, не мог, ибо боль утраты вела меня». Тогда он подумал о настоящем: «Где я теперь?» Деятельный ум быстро дал ответ — и Феанор пришел в бешенстве. Он попался Врагу, убийце Финвэ и похитителю сильмарилов. Кажется, это ощутила даже не-эльдиэ, быстро поднявшись со своего места. Прошелестев своим черным, скользким каким-то платьем, она вышла и хлопнула за собой дверью. Тогда Феанор сел и ощупал себя, затем огляделся и нашел блестящий элемент в отделке комнаты — медный шар на столбике кровати. Мастер вгляделся в свое отражение. — Н-да, — мрачно заключил он. Его лечили, и лечили со старанием, но искусству врачевателя далеко было до мастерства Эсте. Тогда Феанор походил еще, отыскивая что-нибудь, чем можно было бы воспользоваться как оружием. И ничего не нашел. Тогда он обернулся к тому набалдашнику, в котором разглядывал свое лицо и тело, скрытое бинтами, и открутил его — тяжелый шар как влитой лег в ладонь. Потом вернулся в кровать и снова принялся думать, но додумать не успел. В его покои просочился некто — снова будто эльда, даже скорее нолдо — бледный, темноволосый, статный — но снова было ясно, что он никак не из квенди. Следом за ним в комнату вошли тени. Феанор напрягся. — Здравствуй, доблестный Феанаро, — сказал вошедший. — Я пришел просить у тебя аудиенции от лица моего повелителя. — Я вырву твоему повелителю глаза, если увижу его, моринготтова тварь, — отрезал Феанор. По красивому лицу вошедшего пробежала тень, и Феанору показалось, что он видит волчий оскал за плотно сомкнутыми губами. — Мой господин убедительно просит тебя хотя бы выслушать его. В конце концов, ты в нашей власти. — Тем удивительнее мне то, как ты унижаешься перед кем-то в твоей власти. Вошедший боролся с собой мгновение, затем встряхнул рукавами и вышел. Феанор упал спиной на кровать, не обращая внимания на блуждающий очаг боли, который теперь занял всю спину, и рассмеялся. *** Молчание в лагере было гробовым, и редкие шепотки, больше похожие на всхлипы, его не разбивали — делали только глубже. Маглор сидел за наспех сколоченным столом и смотрел в пустоту. На коленях его лежал венец нолдор, который он держал крепко, как утопающий впивается в пробковое кольцо, — жаль, таких колец не было у его сородичей, когда тэлери бросали их в воду. — Я хочу приказать им штурмовать Тангородрим немедленно, — произнес Песнопевец непривычно вялым, неповоротливым языком. — Осадить его прямо сейчас и любыми способом выбить оттуда тело отца и Нельо. Живого Нельо. «Тело Нельо», — услужливо подсказала разумная жестокая часть, у которой отчего-то был голос Куруфина. «Я готов смириться с телом отца — я видел, как он умер… Но я не могу — не могу, слышишь? — я не верю, что Нельо…» Маглор уронил голову на грудь. Зубцы короны впивались в его руки, оставляя багровые вмятины. Будь его воля, он бросился бы в бой прямо сейчас — как есть — один. Но если с ним что-то случится, корона перейдет к Келегорму — веселому, легкомысленному, жестокому до забав, предпочитающему скрижали птичьих следов тонкой вязи разумных тенгвар. Он не мог. Просто не мог. Но, боги, как же хотел. *** — Ты поговоришь со своим отцом. Ты… — Нет. Плети со свистом рассекали воздух. Кожа лопалась, и сквозь ее разрывы проступала кровь. Много крови. Маэдрос обмякал. Его сбрызгивали водой. — Ты скажешь ему… — Нет… — Скажешь! — Нет! По стенам ползли багряные отсветы. *** — Мой господин в третий раз просит встречи с тобой… — Пусть приходит. — Что? Майрон — Феанор узнал его имя со временем, выпытал парой правильно построенных фраз, — удивленно моргнул. — Ты готов говорить с моим Владыкой, не так ли? — Именно так, ты все верно понял, его слуга, — Феанор сел на кровати и потянулся. — Я устал от безделья. В крайнем случае, я развлеку себя перепалкой с ним, а может быть, даже убью. — Сначала я потребую у тебя клятвы не причинять ему вреда, — сложил руки на груди майа. Он не верил этому эльфу — не верил таким спокойным на вид глазам, не верил размеренной, витиеватой речи, которая вдруг срывалась в откровенно издевательскую простоту, словно он, Майрон, был не более чем слугой, причем слугой ушлым, над которым можно было подшучивать и который своевольно желал обманом добыть свое — в обход хозяину. Это поднимало в нем злость, но сделать Саурон ничего не мог. — Иначе встреча не состоится. Феанор рассмеялся. — Не будь дураком. Я дал клятву отомстить ему, и никакая нынешняя клятва не будет сильнее той, данной мной в блаженном краю. Или неужели твой владыка такой трус, что боится беседовать со мной, безоружным, еще не залечившим ран? Саурон молча вышел, а Феанор улыбнулся, щурясь, ему вслед — но, когда майа вышел, лицо эльфа омрачилось. Эта игра давалась ему тяжело. Безделье было самой страшной карой — лучше бы были пытки. Промедление сводило с ума, от него выкручивало ноги, болезненно ныли суставы пальцев, — лучше бы были пытки. Картины того, как теперь, со стройным рассудком, он мог бы сделать все лучше — намного лучше — полосовали огненными плетьми досады и сожаления. Лучше бы были пытки. Он поднялся, готовый от волнения пройтись от стены к стене — но вспомнил, что за ним могут наблюдать, и сделал вид, будто по привычке повернул к окну — но окна в этой крепости не было. Тогда он досадливо нахмурился и упал в кровать, прикрывая глаза, чтобы видения заменили ему настоящий пейзаж. А потом за ним пришли, облачили в алые одежды с серебряным узором и повели на аудиенцию к Морготу, хотя прежде сам Владыка испрашивал у Феанора встречи. Но Феанор его понимал. Приди вала к нему в покои, живым бы вышел только один из них. В зале, впрочем, никто не заковал Феанора в цепи. Стража тоже не кружила вокруг мрачного Владыки. По правую руку его трона стоял Майрон, а по левую — не-эльдиэ, присутствовавшая при пробуждении Феанора. Впрочем, это говорило не о том, что Моргот не боится. Напротив, это говорило лишь о силе и сноровке выбранных им защитников. — Мне не о чем говорить с Врагом, — губы, покорные не мысли, но клятве, оборвали любые попытки — обмана, договора или оскорбления. — Я хочу свергнуть твоих мучителей, — ответил Моргот. — Потому что если я прямо сейчас отдам тебе твои камни, они сразу же их отнимут. Феанор не поверил ни единому слову. Но это дало ему лазейку. *** — Но Повелитель!.. — отчаянно воскликнул Саурон, когда надменного нолдо увели. — Разве тебе недостаточно нас? Меня? Последнее прозвучало почти жалобно. То, что предложил Феанору Моргот, звучало невероятно — и сначала Саурон подумал, что Владыка лжет мастеру. Но Владыка развеял его сомнения. — Недостаточно. Единый отвернулся от нас, он нам недоступен. И мы не клялись такой страшной клятвой, как Феанаро и его отпрыски. Клятвой, которая не только обрекает на вечную тьму, но и связывается поклявшихся невидимыми нитями с Единым. И открывает им доступ к его пространству — вечной пусоте. Если же я смогу обратить этого нолдо в своего слугу и обучу его всему, что знаю, он сможет здорово напугать нашего Отца. — Но ты мог пообещать ему нечто иное, — оскорбленно заметил Саурон. — Ты же решил сделать его одним из нас. — Сделаю. И тебе еще придется постараться, чтобы он не превзошел тебя в своем могуществе. Глаза Саурона, до этого серые, как у большинства эльдар, чье обличие он принял, вспыхнули пламенем, но он сразу же скрыл его за ресницами. — Надо бы сделать так, чтобы он с сыном не встретился, Повелитель, — заметила Тхурингветиль, более обеспокоенная не своим местом у трона Владыки, а вопросами насущными. — Майрон, — Владыка обернул голову, с которой снял венец на время разговора с Феанором, к своему главному слуге — и наместнику. — Освободи этого раба. — Убить его? — Но он же такой хорошенький! — всплеснула руками Тхурингветиль. — Да хоть к скале его прибейте. Главное чтобы Феанаро его не видел. Мастер не простит нам еще и истязаний сына. — Будет сделано, Повелитель. *** — Я сделаю тебя подобным майар. Я научу тебя творить с помощью песни. И, если ты действительно так могущественен, как мне говорили и как я прозревал, ты сможешь дарить жизнь своим творениям. Не это ли передел мечтаний любого Мастера? — Может, и так. Но, как только я обрету могущество, я постараюсь тебя убить, — ответил Феанор. Он желал обладать тем, о чем говорил Моргот, но и о клятве своей он не то что не мог — не хотел забыть. — Ты — мой враг, Моринготто, и я еще не разучился стройно мыслить. ТЫ убил моего отца. ТЫ похитил и хранишь теперь мое сокровище. — Я отдам тебе сильмарил, как только ты овладеешь искусством. — Мне мало одного сильмарила, — холодно напомнил Феанор. — Это мое творение, и я желаю владеть им целиком. Моргот усмехнулся, хотя усмешка — и весь этот разговор — дались ему тяжело. Он помнил свои унижения. Помнил, как Мастер назвал его «тюремной крысой» и захлопнул перед носом вала дверь. Помнил, как трижды просил Феанора об аудиенции. Помнил обо всем этом, но также понимал, что недолго ему терпеть, совсем недолго. Зато после он сделает Феанора своим рабом и сполна отомстит за все. Поэтому Моргот терпел. До поры. — Я научу тебя, и отдам тебе сильмарил, чтобы искупить… — То, что ты сделал, нельзя искупить. — И после этого ты задумаешься, действительно ли желаешь враждовать со мной. Я не прошу тебя ни о чем, Феанаро. Я прошу только дозволения учить тебя. — Учи, — усмехнулся Мастер. *** Манвэ раскрыл глаза, и в них было изумление. — Что такое? — спросила Варда, бережно касаясь его руки. — Он молчит, — свистящим шепотом откликнулся Повелитель Ветров. — Варда, я не слышу его. Я слышал его всегда, а теперь не слышу… Ни единого слова… — Может быть, он обратил свои помыслы к иному, — предложила мудрая, дарующая надежды госпожа. — Подожди его или окликни громче. Манвэ неуверенно кивнул. И все же он чувствовал — чувствовал, как тысячи нитей рвутся одна за другой, и безграничная пустота вокруг Эа кипит, как море в дни неистовства Оссе. Он закричал изо всех сил, направляя мыслеречь выше, за края — и она вдруг разбилась, как птица, ударившаяся об купол своей клетки. Варда видела, как ее супруг, могущественнейший, непоколебимый царь Мира, падает навзничь. Он поднялся сам, но слова его были ужасны. — Варда, мы отделены от него. Похоже, что навсегда. *** Что может чувствовать мастер, ограняя невзрачный камень в алмаз невиданной красоты? Что может чувствовать пламя, которому подсказали, как разрастись в пожар? Чего можно было ждать от Феанора, которого шаг за шагом, крупицей за крупицей учили могуществу песни, творящей самое бытие? Моргот лишился этого дара давным-давно, но не мог забыть, как слова его даровали чему-то форму, как рождали новое, как повелевали стихиями и тугими плетьми сил, не имеющими имени. Нет, он не мог забыть этого восторга, от которого дрожь пробегала по его ужасному телу, ставшему для него вместилищем, узами, из которых не было освобождения. Он с болью вожделел возврата этой мощи. Но она была ему недоступна. Зато теперь он уподобился Эру, давая мотив, обучая свой инструмент тому, что следовало исполнить по его, Моргота, замыслу. Столь искусных учеников не видел свет, ибо Феанору давалось легко все, чего касалась его рука или мысль. Феанор пел, и голос его был чист и звонок, и валар в далеком Амане встревоженно поднимали головы, чувствуя, как нити бытия, как нотный стан Эа вздрагивает и натягивается под его чуткими пальцами. Ни один иной эльф и даже большая часть майар не была на такое способна. Хотя на самом деле ничего сложного тут не было: Клятва связала Феанора с Единым, а Моргот вложил в его руки нож. «Если я смогу задевать струны этого мира, то я смогу вернуть отца в угодный мне срок — вместе с матерью». Эта лихорадоачная мысль давала Феанору силы. Он ведь не за камнями бросился в плаванье. Он ведь даже размышлял там, в Кольце Судеб, отдать сильмарилы валар и спасти умирающие Древа. И сейчас — почти дотягиваясь до исполнения мечты о возвращении отца — он приказал клятве ждать. И та, которая многих иных делала бы своими рабами, покорно склонила голову перед своим господином. А в сердце ее господина жил план, тайный, ужасный и прекрасный. И была эта мечта клинком, отсекающим Эру Единого от сотворенного им мира. *** — Не следовало отпускать их, Владыка, — просто сказал Мандос, и Манвэ уронил голову на ладони, а Варда, жалея, коснулась его плеча. — Кто мы? Что мы теперь, без нашего отца?.. — никогда доселе голос Манвэ не был так тих и несчастен. Из него будто выпили силы. — Оставить так, как есть, — мрачно ответил Намо. — Идти войной! — встрял Тулкас, с голосом, подобным пению медных труб, но все поглядели на него с досадой. — На кого ты пойдешь войной? — спросила Ниэнна. — На тех, кого мы не уберегли? — Или на одного единственного нолдо, который превзошел могущественнейшего из нас? — без смеха улыбнулся Намо. — А может, ты хочешь нарушить наше решение и сразиться с Морготом? — мрачно спросил Ауле, серьезно относившийся к клятвам и обещаниям. Тулкас растерянно огляделся. И решил: — Со всеми! *** Моргот ждал от Феанора многого, но не этого. Когда сверкающий клинок чужой песни, клинок света и воли, косой прошелся вокруг мира, отсекая его от рук кукловода — оставляя взъяренный, бешеный, не верящий в случившееся дух Эру за границей — за плотным куполом небытия — Моргот содрогнулся. Содрогнулся от ужаса, ибо воля, которая вела его прежде, исчезла; и содрогнулся от облегчения, ибо тонкие серебряные нити, которые прежде заставляли его совершать поступки необдуманные и свирепые, лопнули. Обессиленный Феанор лежал без чувств у его трона. Мир резонировал и гудел, потрясенный, взбудораженный, проснувшийся, выпавший из колеи и мчавшийся навстречу собственной судьбе. Дрожащим голосом Моргот повелел: — Отнесите его в прежние покои. — Не в темницу? — обеспокоенно спросил Майрон. Моргот взглянул на него пылающими глазами, и его верный слуга склонился. — Как скажешь, мой Повелитель. Сердце его снедала зависть и ревность. Моргот был уверен, что Феанор еще долго не придет в себя. И был уверен, что план его увенчался успехом. Поэтому он приказал принести себе свое величайшее сокровище, свою корону Короля Мира, в который пылали три сильмарила, и водрузил ее на голову. Он любовался собой, видя отражение в преданных, без белков и зрачков, глазах Тхурингветили, и даже не потрудился задать себе вопроса, где пропадает Майрон. *** — Странную службу ты сослужил моему господину, — прошептал Майрон, склоняясь над бесчувственным Феанором. — Странную… И все же ты дал ему достаточно. Господин наверняка измышляет для тебя страшную кару. Но ты будешь мне благодарен. Я избавлю тебя от мук, на которые был обречен твой сын. Кинжал — и достаточно… Саурон, уже готовый нанести смертельный удар, никак не ожидал, что ему в лицо полетит гладкий медный шар. Брошенный с огромной силой, тот разбил тонкий нос майа, а в следующий миг жилистая рука сомкнулась на запястье Саурона, сжала, вывернула — и другая рука перехватила выпавший клинок. — Да как ты!.. — Не стой на пути моей клятвы, прислужник Моринготто! — голосом, звеневшим от внутренней силы, ответил ему Феанор. Что-то было в нем — было такого, что Саурон отшатнулся, сливаясь с тенями, и отпустил Мастера. Феанор сразу же забыл о поверженном враге, вышел из покоев и направился прямо к Морготу — он успел выучить дорогу. И знал, что идет не за советом, не за очередной ложью. Он не будет слушать ни слова. Он, отвоевавший свободную волю даже не у валар, а у того, кто над ними, шел получать свое. *** — Что-то будет, — прошептал Манвэ, заключенный в объятия Варды. — Я чувствую. Что-то грядет. Намо ничего ему не сказал, ибо был поглощен иными делами — готовился к появлению особого гостя. Хотя сам не до конца понимал, что именно ему делать — ибо картины будущего, предначертанные всему сущему, впервые смешались пред его взором. Раздосадованный Тулкас жевал завиток бороды и пытался уразуметь, почему не могут они прямо сейчас ворваться в проклятый край и разнести там все по камешкам. Нерданэль, прозванная Мудрой, с трясущимися руками оббегала свой дом, хватала странные вещи, совершенно друг к другу не подходившие: круглую головку козьего сыра, лыжи, теплые накидки, в которых жители Амана путешествовали к заснеженным вершинам Пелоров, давно, так ужасно давно оставленные ее мужем и сыновьями клинки. Глаза мудрой женщины горели, а временами она бросала все и принималась плакать… *** — Первым своим делом я разорвал связь с тем, кто желал лишить нас воли и устремлений, — с этого начал Феанор, вступая в тронный зал Моргота. Он знал — отчего-то знал, что, только оказавшись здесь, увидит их — три сияющих камня в короне своего врага. И он их увидел. — Я сделал Арде величайший дар, позволив самим решать, что творить и к чему стремиться. Я сделал это, и едва не погиб. Но теперь силы ко мне вернулись. Тхурингветиль, которая болезненно слепило сияние сильмарилов, отступила за трон Моргота. Оттуда, из тени, в ужасе она глядела на озаренное странным светом лицо Феанора, и делалось ей так жутко, что она не смела пошевельнуться. Еще менее, чем она, готов был двинуться Моргот, словно бы скованный речью и взглядом Феанора. — Я не совершу большего деяния, чем это, — мрачно сказал он, и каждый его шаг словно бы сотрясал Ангбанд. — Но есть иное, на что я еще способен. И первым своим шагом я раню ложь, которая отравила все. Твоя ложь, Моринготто, твоя злая, ядовитая ложь! Поэтому я, Куруфинвэ Феанаро, говорю: да будет истина светла, как блеск моих камней, и ни с чем не удастся ее спутать! А ложь тогда пусть будет черным ядом, жгущим губы самого лжеца. Феанор поднял отнятый у Саурона клинок. — Вторым своим шагом я решаю так: не будет в мире ничего, что остановило бы клинок отточенной воли. Как решит храброе сердце, так и будет! Никакого служения, малодушия, трусости — нет! Камень и железо будет плавить не пламя, но воля! Моргот вскинул руки, желая прикрыться от занесенного над ним клинка. Он, прежде отшвырнувший бы безрассудного нолдо, не мог шевельнуться. Сам того не зная, был он — действительно — рабом Эру, и когда нити, тянувшиеся к рукам Высшего, оборвались, он ощутил смертную слабость — и тяжесть непонимания сломила его, прижала к трону. И Феанор ранил его единожды в плечо, ибо свет камней ослеплял, как прямой солнечный луч, которому еще только предстояло вспыхнуть. И не видел Феанор, куда разил, и был, кажется, уверен, что убил врага. Тогда он сдернул с его головы венец, и свет трех сильмарилов полыхнул в воздетой руке. — И так я исполнил клятву, и отныне и я, и род мой свободны! А потом сверкающая боль пронзила его грудь, прорывая добротное сукно дареного платья. И горячая, как расплавленное железо, кровь Феанора брызнула под ноги раненого Моргота, и в следующий же миг тело Феанора стало золой, ибо столь пламенным был его дух… — Повелитель! — вскричал Саурон, который, переборов страх перед новой силой, шел за Мастером и в последний момент набрался храбрости нанести удар. — Повелитель… — Он жив, — прошептала из-за трона Тхурингветиль. Потом, поразмыслив, добавила. — Меня зовут Лютиэн Дориатская. — Что?.. — Саурон, уже склонившийся, чтобы осмотреть рану своего бесчувственного господина, вскинулся. — Свет камней или речи безумца свели тебя с ума? — Я проверяла, — хмыкнула Тхурингветиль. — Не жжется. Зря пугал только. Ты Владыку-то поднимай — у нолдор пополнение, будь они неладны… *** — Что он несет? — вслух спросил Тулкас, но тут же смолк. Взгляды, обращенные на него, велели молчать. И он смолчал. Хотя интереснее от этого речь странного мятежного нолдо не стала. — Ты умер, — прервал его уже Мандос, знавший, сколь пленительна может быть речь Феанора. — И по приказу нашего отца должен вечно… — В этом мире вашего отца больше нет, — перебил его ответно Феанор. — Зато есть мои сыновья, и мой брат, отправившийся за мной — да, я знаю, что он идет через вздыбленные льды. Пока мой дух мчался к твоим чертогам, Намо Феантури, я видел вереницу в ледяном аду. Так вот они идут в земли, где я свое дело исполнил. Феанор сглотнул. — Я исполнил клятву, которую вы считали неисполнимой. И пусть сейчас я — бессильный дух в вашей власти, я говорю вам — выпустите меня! — Ты перешел границы, допущенные… — Нет границ! — горячился Мастер. — Я повторяю — мне дали силы, но все я их истратил, чтобы получить свободу от того, кто желал лишить нас свободной воли. Нет Эру в этом мире! Нет Единого! Высшего нет! Манвэ нахмурился, желая поразить не то безумца, не то дерзеца, и ввергнуть его в самые далекие углы Мандоса, но тут его прервал сам Намо. — Он прав, Владыка. Мы одни. Ты и сам это чувствуешь. Тогда усталость сгорбила могучие плечи Манвэ, и он сжал подлокотники трона. — Тогда чего ты хочешь, ты, оставивший нас одних? — Я хочу вернуться! — глаза Феанора полыхнули. — Хоть я и исполнил свою страшную клятву и сразил Моринготто, я желаю вернуться. Я подарил свободу воли своему народу — и вам, хоть вы и боитесь этого дара, — и я хочу подарить им возможность ей распоряжаться. Но пока крепость моего врага кишит злыми силами, пока огненные твари рыскают по земле, полосуя ее огненными бичами, они этого не добьются. — Несчастный! — воскликнул Намо, поднимаясь со своего места. — Ты, мной проклятый, ты, виновный в Резне, ты… — Три сильмариля у меня, — прервал его Феанор, воздевая руку, в которой по-прежнему была зажата корона Моргота. — Она сгорела вместе со мной и вместе со мной оказалась здесь. Потому что камни чувствуют своего мастера. Потому что они должны были ко мне вернуться. Но! Он поднял ослепительно ясный свет над своей головой, и пламя полоснуло даже по глазам валар. — Но теперь, когда клятва исполнена, я скажу так. Я отдам один камень вам — для возрождения Дерев! Но я попрошу вас не спускать с земли тот странный светильник, который зажегся над восточными землями. И еще потребую я от вас, чтобы вы выпустили из неволи моего отца и мою мать. — Они не в неволе, — мрачно ответил Намо. — Дай им право выйти, когда они этого захотят, — настаивал Феанор. — Они не желают выходить, — вдруг подала голос Вайрэ, ткачиха, к чьей свите присоединилась Мириэль. — Они нашли друг друга, сын Финвэ, и не желают расставаться. В этом мире их ждет преграда — Индис. В посмертии же они могут быть вместе. Феанор поджал губы. И произнес с горечью: — Тогда верните мне моего сына, что по оплошности моей погиб в огне! — Что ж, на это мы пойдем, — хмыкнул Намо, которого, кажется, творившееся начинало забавлять — он вдруг понял, что видения будущего становятся расплывчаты и неверны в его мыслях, и испытал облегчение. — Не дешево ли ты продаешь свой сильмарил? Феанор сверкнул на него взглядом, подобным крошащемуся льду, и от презрения этого даже вала смутился. — Нет, не дешево. Но и это не все. Я пожелаю, чтобы вы не препятствовали мне, когда я пойду через льды обратно. И, если моя жена и мой сын дадут мне на это согласие, они будут идти по этой дороге со мной. — Что же ты не попросишь у тэлери корабль? — веселившийся уже Намо задал еще вопрос. И Феанор легко ответил. — Я потребую у них принести извинения, мне и тем, кто погиб, когда тэлери сталкивали воинов в тяжелых доспехах в воду на верную смерть. — Им? Просить прощения у тебя? — ужаснулась Ниэнна. — Да, им, госпожа, — глаза Феанора сверкнули. — Ибо это они убили моих людей и вынудили меня обнажить клинок. Но после, когда они сделают это, я сам попрошу у них прощения — и за сожженные корабли отдам им второй сильмарил. — А третий? — с наслаждением допытывался Намо, для которого судьба Арды вдруг стала любопытной игрой, а не чередой давно предсказанных горьких событий. — Третий — мой! — вскричал Феанор, и голос его, зычный и смелый, заставил слушать, и убил насмешку, и убил недоверие, и убил желание противиться ему. — И он будет символом власти и фонарем, что озарит мне и моему народу путь сквозь тьму — к настоящему, не даренному благу. — Да будет так, — повелел Манвэ. И было так.