Амортенция пахла тобой

Song: Marissa Nadler — For My Crimes.

      На твоих запястьях синим растекаются вены. Кожа бледная, тонкая, на такой удобно рисовать — мазки выходят плавными и длинными, словно иероглифы ложатся на рисовую бумагу. Глаза неотрывно следят за чужими действиями, запоминают каждое движение его изящной руки, каждый изгиб чёрной краски, превращающейся в рисунок на горячем предплечье. Смотришь внимательно, а в голове — звенящая пустота, бьющаяся о стенки сосуда старым английским блюзом.       Чимин ведёт кистью аккуратно, но ты каждый раз вздрагиваешь, когда его холодные умелые пальцы соскальзывают вниз и касаются будто невзначай. Его вторая ладонь сжимает угловатый локоть, некрепко, но достаточно ощутимо, чтобы в голове поселилась стойкая мысль: не двигаться. Ни при каких обстоятельствах. Ни тогда, когда его восхитительные руки касаются твоей кожи, и каждый отпечаток прожигает вены. Ни тогда, когда стойкий и ненавязчивый аромат его парфюма забивает лёгкие без остатка. Пахнет хвоей и лондонским дождём, таким же, как тот, что сейчас барабанит по старым окнам дрянной меблированной квартирки.       — Ты напряжена, — подмечает мужчина, не поднимая головы. Тебе и не нужно встречаться с его взглядом, ведь ты прекрасно знаешь, что таится на дне тёмных радужек, что скрыты в лисьем разрезе глаз, но продолжаешь смиренно сидеть и вдыхать озоновую свежесть. Потому, что Пак Чимин рядом, потому, что хвоя кружит голову и потому, что давным-давно амортенция пахла его телом.       — Потому что холодно и темно.       — Только лишь? — он любопытничает, слегка улыбается. Кисть начинает свой путь заново, краска ложится вторым слоем.       — Я не люблю темноту, ты же знаешь.       Он вздыхает: знает. Чимин знает тебя наизусть, словно ты давно прочитанный учебник по зельеварению, которое он сдал на отлично в конце седьмого курса. Пак знает о тебе, кажется, больше, чем кто-либо, больше, чем ты сама можешь вообразить, отражая размышления крючковатым почерком на страницах своего потёртого дневника. Листы там давно пожелтели, но их хруст и отпечатки прошлого до сих пор приводят в экстаз, словно то, что было в стенах Хогвартса, никуда не делось.       Словно ещё есть возможность обернуть время вспять и ощутить под ладонями горячее молодое сердце. Его сердце, бьющееся в такт несдержанному шёпоту.       — Если ты так не любишь темноту, то почему ты здесь? — он поднимает взгляд и облизывает губы. Эта привычка имеет над тобой необъяснимую власть, и ты не можешь отвести взгляда от кончика его языка, очерчивающего контур губ. Теперь они влажные, блестят от слюны в полутьме. Желание примкнуть к его рту своим бьётся под рёбрами несчастной птицей.       — Почему ты так хочешь услышать очевидный ответ?       — Это будет честно.       Нет, не будет. И вы оба это знаете. Чимин просто играется, и бесы в его лисьих глазах танцуют самые грязные танцы. Тебе впору встать с табуретки, опрокинув её на грязный деревянный пол, где каждая вторая доска скрипит под тяжестью тела при ходьбе, но ты лишь дёргаешь свою руку на себя и остаёшься сидеть на месте, разглядывая неровный мазок краски на ладони.       Не можешь уйти, потому что человек напротив — твоя последняя надежда, последняя родная душа. И если его не станет, ты сгниёшь заживо.       Ты никогда не могла существовать одна, Чимин это знает лучше всех. Он встаёт с табуретки, дорогой зелёный плащ шуршит при каждом движении, каблуки начищенных чёрных туфель стучат по гнилым доскам.       — Нет, это будет нечестно, Чимин. Не заставляй меня делать это, не говори, что нет больше надежды.       Он замирает, затем оборачивается.       — Тогда зачем ты звала меня?       Его холодный голос отрезвляет, даёт пощёчину. Слова не формулируются в чёткие предложения, в голове снова образовывается вакуум.       — Я не изменю своего решения.       — Я знаю.       — Если хочешь быть рядом — прими этот путь, и мы пройдём его вместе. Я обещаю.       Ты опускаешь взгляд на своё предплечье, туда, где нарисованная змея опутывает череп. Точно такая же скрыта под дорогой тканью у Чимина — ты видела, как метка Пожирателя клеймила его тело.       За твоими плечами пепел счастливых воспоминаний и холодное одиночество; отказать Паку — обречь себя на тропу постоянной борьбы. Но Чимин всё ещё стоит рядом, на расстоянии двух шагов. Близко, чтобы чувствовать его присутствие, и далеко, чтобы раствориться в нём.       — Я обещаю, что ты никогда не будешь одна, — он протягивает свою сухую широкую ладонь, смотрит прямо, почти как раньше, и дышит размеренно свежестью озона. За окном твоей убогой квартиры плачет небо, Лондон превратился в бездушное серое нечто.       Глаза Чимина больше не сверкают живым задором, нет на нём и слизеринского галстука, но его идеальные черты лица вызывают внутри бушующий ураган эмоций. Хочется как раньше: дышать полной грудью, мечтать, вкушать смущённые поцелуи в тёмных школьных углах. Но остаётся зачёркивать памятные дни чёрным, уничтожать воспоминания и биться в конвульсиях от собственного бессилия.       Потому что ты живёшь прошлым, там, где хорошо, а Пак Чимин живёт настоящим, там, где у него руки по локоть в крови и голова одурманена тёмными идеями.       Там, где он Пожиратель смерти, а ты — его школьная любовь, внушаемая и одержимая прошлым.       Одинокая и уязвимая. Неспособная к борьбе.       Та, что отчаянно цепляется за его ладонь и растворяется в объятиях, соглашаясь на все условия.       Даже если это будет бессмысленная смерть.