У каждого своя вера

Каору всегда был таким. Всегда заботился о тех, кто рядом. Не игнорировал проблемы близких ему людей, стараясь хоть как-то помочь. Когда в старших классах Шиндо начал отдаляться, закрываться в себе и проявлять необоснованную жестокость на трассе, Каору всячески старался его разговорить, поддержать и наставить на прежний путь — путь обычного парня, который просто очень любит скейтборд. Каору верил в него. Даже после оскорблений, унижений и прямых «нам дальше не по пути». Каору верил до последнего, что Шиндо ничего ему не сделает. Зря. Каору — дурак. Сегодня ночью его вера раскололась на куски и осыпалась в пустоту. Коджиро смял в руке жалкий картонный стаканчик из-под дешевого растворимого кофе, в спешке купленного на заправке напротив больницы. Однообразное пиканье кардиомонитора медленно выводило из себя, потому что Каору не просыпался. Да, именно не просыпался. А не как сказал врач «он очнется самое раннее к утру». Коджиро верил — настырно убеждал себя, — что он просто до сих пор спит. И плевать на белое утреннее солнце, которое уже рвалось в окно палаты и слепило глаза. Еще Коджиро верил семь лет назад, что его друг Шиндо — ныне подонок Адам — одумается. Верил, что Каору беспокоился об этом подонке просто потому, что вот такой он сам по себе человек. Позже верил, что когда-нибудь он забудет этого подонка и посмотрит вокруг. И что за мышцами Коджиро всё-таки разглядит его душу. Коджиро много во что верил. Наверное, он тоже — наивный идиот. Дверь палаты тихо щелкнула замком, Коджиро встретил врача не то чтобы недружелюбно, скорее — без особого энтузиазма. Врач — низкорослый мужик с ранней сединой и добродушным взглядом — глянул на него сочувственно, затем взял карту Каору, сверился с показателями на мониторах. — Ему становится лучше, — заключил он, что-то помечая ручкой. — Скоро должен прийти в себя. На красивом лице Каору повязки и бинты, обнимающие разбитую голову, смотрелись пугающе. Сколько Коджиро просидел здесь, и все равно не привык. Длинные волосы, небрежно собранные в низкий хвост медсестрами, топорщились и заламывались. Если бы Каору это увидел, он бы рассвирепел. Хорошо, что не видит. Да… Хорошо, что он спит. — Я понял, — Коджиро поднялся, еще раз выцелил глазами каждую капельницу, каждую иголку, которая пронзала кожу Каору, спасая ему жизнь. — Позаботьтесь о нем. Коджиро не сказал спасибо врачу, которого просил не сообщать Каору о том, что он просидел у его койки всю ночь. Ему незачем знать. Как и незачем знать, почему Адам скоро не сможет показаться на людях без маски. И почему кататься не сможет как минимум месяц. Если ему повезет. Каору всегда называл Коджиро одноклеточным качком. Знать о том, что он собирается искалечить его первую любовь, ему тоже не стоит. Коджиро нашел бы другой путь. Но другого для него уже не существовало. Коджиро вышел из палаты почти бесшумно, всё еще сдавливая в кулаке несчастный стакан. Неимоверно хотелось курить. И влить в себя хорошего вина. Чтобы смыть с языка привкус слов, которые вот уже столько лет никак не мог произнести. Они царапали глотку, но Коджиро год за годом проглатывал их, и те оседали где-то внутри, пропитывая всё тело горечью. Коджиро топил их вместе со своими чувствами к Каору в дорогом вине. И тоже старательно верил, что это помогало. Многие думали, что он стал поваром и открыл свой ресторан, потому что любил готовить. Многие — тоже дураки. Они ни черта о нем не знали. Каору тоже не знал. И, возможно, не узнает никогда. По крайней мере, пока не освободит свое сердце от удушающих оков прошлого и не будет способен заглянуть в будущее. В то будущее, в котором рядом с ним может быть человек, израненные чувства которого больше целой вселенной.