Порфирьевич

      «Hello All! Сейчас новенький? Интересно, кто это?» и так далее. В общении по этой части он мало чем отличался от Гарри. Вместе с тем его реакция на мое появление была совершенно другой. Еще вчера ночью я дал себе слово держать его на расстоянии и дать ему понять, что он мне не интересен, а на следующую ночь, когда мои руки обхватят его бледное лицо, я вдруг решил, что мне следует быть с ним честным — пусть это будет уроком. Однако я не ожидал, что это произойдет так быстро.       Он на вопрос про новенького ответил, что я увижу сам. Я не мог понять, что он имеет в виду. Пока не наступил следующий день. Это был один из тех субботних дней, когда съезжаются гости из Европы и Японии, и в связи с этим в лагере были и секс-клубы. И новенький был там. Точнее, это был не он, а она — блондинка с очень низким голосом, она пела мне «Panther and Brown».       Мы очень быстро договорились встретиться с ней в лесу — за десять минут до церемонии. Я увидел ее только один раз и уже не смог забыть, как это было. Она пела, и я чувствовал себя очень сильным, очень настоящим и совершенным — как будто я был сэром Ланселотом. Я вспомнил, как вчера вечером во время тренировки с дубиной я подумал о том, что именно из-за этого ощущения силы у меня и получился такой год. Но потом меня поймал тот сноб с ранчо — он сорвал цветок кувшинки и заставил меня его съесть. Я решил, что он хочет оскорбить меня, и немедленно врезал ему по шее.       Я узнал и про другую в точности такую же реакцию — на моем лице появилась быстрая злорадная улыбка. Это случилось на второй день после того, как меня отселили в «Kids» (так здесь называли один из секторов, куда ссылали несовершеннолетних с садистскими наклонностями) после того, как я в полной мере оценил все прелести кампуса, в котором я теперь жил.       Но особенно меня взбесило то, что один из учителей математики дал мне подержаться за поручень вышки, и его ладонь была у меня настолько низко, что я чувствовал её тепло на своей правой ягодице. Я закричал от бешенства и ярости и начал колотить этим поручнем в дверь комнаты, куда меня поселили. Через несколько минут эту комнату открыли, и я увидел его ухмыляющееся лицо. Он держал в руке шнур от гитары.       Это был Сережа (его второе имя — Поццо). И у меня возникла мысль — а не довести ли его до конца? Я подошел к нему, засунул кулак между его ног, сильно нажал большим пальцем на мошонку, нажал изо всех сил — и с удовлетворением почувствовал, как его яйца лопнули, и горячие струйки потекли по моей руке. Это произошло еще раз, и еще раз, и еще… Уже через два дня я знал все, что нужно. Он сознался. Правда, мне было стыдно и неловко, но ради АОН…       У него оказался седьмой по счету тайник. Он сделал из газеты небольшой мешочек, в котором хранил свернутую трубочкой пятерку. Обрывки я приносил ему в школу на перемене, завязывал ее в бумажный кулек, запирал в парте, садился за парту и, делая вид, что задумался, приоткрывал сумку и запускал в нее руку… я мял его грязный член, и чувствовал, как он вздрагивает, готовясь к бою. О, да. Об этом стоило писать… и еще много-много чего.