и море обнимет

      Закатное солнце плавно, лениво, подобно яичному желтку, стекало за расплывчатую грань горизонта, блаженно-довольственно сливаясь с еле движимой на безветрии водной поверхности моря. Золочёный шар тянуло в морские глубины — свечение дробилось на яркие вспышки, размеренно расплавляющиеся по стеклянной воде и стягивающиеся в огненные пятна. Чайльд сонно прищурился, всё же не позволяя векам сомкнуться, ресницам — переплестись друг с другом. Плавленое золото прощалось со снующими по оживлённым улицам жителями Ли Юэ, торговая жизнь которых вот-вот начнётся с заходом солнца. Облокотившись на перила локтями и уперев подбородок в ладони, Тарталья с трепетом дожидался затянувшегося прощания солнца с портом, гудящим переизбытком криков торговцев-зазывал и возбуждённых воскликов местных зевак. Растаявший шар маслом растёкся по воде, распространяя по её поверхности горячие пятна.       Тарталья легко оттолкнулся от заграждения, урывками вдыхая пряный сплав тягучего городского воздуха: диковинные специи, элитные экзотические масла и парфюм, аппетитный ужин в одном из ближайших ресторанов, тонкие струйки аромата местных благоухающих растений — и констраст терпкой сладости спокойствия и бриза. Море застыло на безветрии, подобно выплавляемому металлу, и медленно остывало с уходом разгорячённого солнца.       Море не хотелось отпускать. Море хотелось обнимать, впитывать, пропускать через себя, наполняться и растворяться — Чайльд позволял себе лишь смотреть. Вожделенно и ревниво — на обласканные нежной солью скалистые выступы, блестящие влагой, на полупрозрачный горизонт, которое море — бесконечное — преодолевало и поглощало. Он беспомощно наклонялся вперёд: чувствовал оскомистую соль и пьянящую свежесть — тянул руку, подаваясь предплечьем за ограждение. Море обещало не отпускать — успокаивало, звенящими бликами еле заметно дрожа. Чайльд поддаётся наваждению, смыкая веки. И море обнимет.       Море не нужно просить, подаваясь к нему с по-детски раскрытыми объятиями, задыхаясь от волнения и всплесков воды в альвеолах. Вода принимает любую форму — стачивает остроконечные углы внутренних сомнений и болезненных выступов переживаний. Солёными языками обласкает усталое тело, жаждущее на последнем издыхании живительной прохлады и ощущения отсутствия дна под ногами. Тёмно-синий бархат воды накроет с головой — лишь бы защитить, лишь бы не отдать — ведь не хочется отпускать, нет. Чайльда тянет и накрывает — блаженная эйфория, смытые начисто мысли, содрогающийся в сладкой истоме желудок, растворяющийся в горле ком и успокаивающие вибрирующие покалывания в подушечках пальцев. Величественный кит вздымает ввысь, взбивая морское полотно и беспокоя мелкую рыбу, поднявшуюся с потоком со дна. Тарталье хотелось улыбнуться — и не закрывать глаза. Вода принимает любую форму; его форма — раствориться. И в ласковых волнах вдыхать неохота.       Бескрайний простор — исследовать, поглощать и быть поглощённым. Не открывая стеклянных глаз — касаться чистейшего лазурита, отдаться всем нутром и отдать всё. Море держит крепко — дало обещание не отпускать. И море давит, давит, давит, стискивая грудную клетку — но только не дышать, только не исторгнуть из влажных лёгких выдох побеждённого и покинутого. Оно покинет — но ведь обещало же, чёрт возьми, не отпускать?       Солёные волны толкаются о камни: глаза напротив — затвердевший цитрин, застывшая рука на груди — его. Оно отпустило. Хриплые, частые рваные вдохи, перебиваемые взбудораженной в гортани водой, мурашки, коркой покрывшие онемевшие руки. Чжун Ли упирался рукой по правую стороны от головы Тартальи — водянистые глаза щипало от слёз и жгучей морской соли. Мужчина дышал глубоко — но каждый вдох прерывался краткой судорогой, током переходящей в конечности. Шарф лип к шее Чайльда, оставляя липкие мазки на побледневший коже: дрожащие капли янтаря чужих зрачков — Тарталью трясло.       Бессмертные волны способны сточить и сгладить самые крепкие из древних камней. Чжун Ли хотел сказать — что-то; на выдохе вжался в безвольное тело, вырвав из чужих лёгких приступы кашля. Тарталья давился воздухом, заполнившим рецепторы запахом чужого тела, солью воды и звенящим в голове страхом. Тонет — в накрахмаленных простынях, в зове морского пространства — пробивает мирское дно и падает — его безжалостно ловят, вытягивая за локоть на поверхность. Чжун Ли сцеловывает с ресниц мутные капли, рукой давит в кровать голову, вплетая пальцы в липкие от влаги волосы, стягивает намокший шарф с содрогающейся шеи, прижимает ухо к груди, выслушивая гулкое неровное биение сердца.       Смотрит в немые глаза — но не тонет; тянет руки, сбитые судорогой, обнимает чужую спину, облачённую в чёрное вороново крыло; ногами стискивает талию, вжимается всем телом, не жалея бьющееся в дрожи тело. И море обнимает. Жар потрескавшихся губ — полуденное солнце, стремящееся слиться с прохладным водным спокойствием — на холодной шее, открытом плече, заострённой ключице.       — Не смей… — руки на талии — трепет и ступор; на пояснице: тепло и озноб — контраст. — больше так делать. Чайльд вновь задыхался: Чжун Ли вжимал голову в подушку, выдыхая в губы размеренно — словно боясь за нехватку воздуха. Мокрые рыжие пряди щекотали скулы.       Чжун Ли отчаянно хотел согреть: ловит всхлипы и короткие выдохи, целует рёбра, оглаживает широкой ладонью грудину — Тарталья целует в ответ мазками куда-то за ухо, сплетая ступни на чужой пояснице. Вода способна принять любую форму — в этом её неотъемлемое и особое качество. Чжун Ли двигается медленно, хрипло выдыхая во влажную от испарины шею: с каждым перебитым дрожью толчком в Тарталье что-то разбивалось, разлетаясь стеклянной крошкой — и тут же вновь собиралось в единое целое — неповторимое и кем-то любимое. Мягкие ладони придерживают за бока — Чайльд сжимается с трепетом и благодарностью, позволяя чужому — такому тёплому — телу выбивать терпкое желание, смешанное с отчаянной необходимостью чувствовать мужчину рядом. И ни в коем случае не отпускать.       Чайльда целуют в подбородок, веки, лоб, щёки, переносицу — Чайльд привязан к чужому запаху, к бесконечному цитрину глаз — добровольно. Чжун Ли накрывает его тело собой, обещая беспрекословную защиту.

Вода принимает любую форму, даже самую непредсказуемую.