О чём молчал шут

Зои была примерным ребёнком и не доставляла неудобств, но ей не нравилось оставаться в субботу с няней, эти тоскливые часы вечно тянулись жвачкой. Однако однажды в августе няня приболела, и, разбудив Зои утром, мама сказала: — Ну что ж. Сегодня ты идёшь со мной, а значит, должна быть самой примерной девочкой на свете. Мама отчего-то всегда нервничала, если приходилось знакомить Зои с коллегами или взрослыми друзьями. Втайне Зои подозревала, что те недоумевают, зачем она её маме. Так как Зои сама не знала своего назначения, она считала, что такая причина вполне подходит для волнения. Впрочем, она никогда не была у мамы на работе, потому не стала увлекаться неразрешимыми загадками. — Я буду, — сказала она и без оговорок согласилась надеть белое платье с блеклыми цветами, которое сидело на ней как мешок — мама говорила: «Миленько». Она вытерпела и тугую косу: «Девочки не должны быть растрёпанными», и кулончик на шею: «Чтоб не решили, что ты совсем не от мира сего». Зои даже не уточнила, что это может значить! Она действительно радовалась тому, что может отправиться куда-то ещё в эту субботу! После завтрака — она безропотно съела овсянку с ягодами и не взяла дополнительное печенье — они с мамой наконец вышли из дома и двинулись по улице к трамвайной остановке. Зои никогда не уезжала так далеко, как ходил трамвай, потому смотрела по сторонам, всякий раз чуть прикусывая себе язык, чтобы не начать задавать вопросы. Мама была озабочена и взволнована, а в таком состоянии она ни за что не стала бы рассказывать истории. Зои позволила своим фантазиям дорисовывать то, чего не понимала, и, кажется, мама вздохнула с облегчением оттого, что она такая молчаливая этим утром. Рассеянный солнечный свет совсем исчез, набежали плотные облака и всё стало белёсым и ненастоящим, когда они приехали на нужную остановку. Зои оглядывалась с любопытством, пока они шли мимо зданий, совсем не похожих на те, что высились в их недавно отстроенном районе. Мама привела её к одному, где на крыльце стояли высокие каменные бородачи, подпирающие руками и спинами колонны и крышу. Присев перед Зои, мама сказала: — Не спрашивай ни у кого ни о чём, хорошо? Люди приходят сюда заниматься скучными делами. Тебе нужно лишь посидеть тихонечко, ладно? Я обещаю, что мы убежим, как только начнётся обед. — Скоро обед? — уточнила Зои, покивав маминым словам. — Через четыре часа, — мама поднялась и взяла её за руку. — Мы же договорились? Зои снова кивнула и краем глаза заметила, что у одной из статуй очень испуганное и уставшее лицо. Зои едва не произнесла запретное: «Мама, а чего так боится каменный дядя?», но снова успела прикусить язык. *** — Я сегодня с дочерью, — пропустила мама Зои в большой зал, где за множеством столов оказалось немало людей. Между ними вставали прозрачные стенки, и Зои охватила печаль. Неужели каждому из маминых коллег негде было спрятаться? Но и на этот раз она промолчала, хоть вопросов накопилось на целый длинный разговор. — Какая милая девочка, — поднялась из-за одного стола женщина с длинным и непривлекательным лицом. — Как тебя зовут? — Зои, — Зои осторожно улыбнулась. Мама учила, что незнакомым людям лучше улыбнуться. — Очаровательно! Ви, какая чудесная дочь! — и женщина потеряла к ней интерес. — Знаешь, как раз тебя ждала… Зои осторожно осмотрелась, пытаясь сообразить, куда же ей присесть, и тут на помощь пришёл старик. Он вышел из-за своего стола, держа руки за спиной, а когда приблизился к ней, нагнулся, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Зои, — поприветствовал он, — здравствуй! — Добрый день, — Зои снова чуть улыбнулась. — Должно быть, тебе уже тут скучно, — продолжал старик. — Но у меня есть кое-кто. С ним будет полегче. — Кое-кто? — удивилась Зои. И старик показал ей, что держит в руках шута. Тот был одет в тёмные, но украшенные яркими цветами одежды, а на голове его оказался остроконечный колпак с маленьким колокольчиком. Когда старик протянул шута Зои, колокольчик слабо звякнул. — Зои, присядь в уголке, — раздался голос мамы откуда-то сбоку. Зои, уже крепко обняв шута, ускользнула к окну, откуда было видно крыши зданий и кусок белёсого неба. Подоконник был слишком высоко, чтобы вскарабкаться на него, пришлось бы подтаскивать стул, но Зои не заметила ни одного свободного. Она устроилась на крохотной скамейке, чудом оказавшейся здесь, бросила взгляд на расположившуюся прямо над ней полку, полную старых книг, в тенях которых точно прятались истории, и повернула шута лицом к себе. «Ты здесь тоже случайно?» — спросила она мысленно. «Да-а-а, — протянул шут в ответ, не мигающе уставившись на неё нарисованными глазами. — Три тысячи лет!» «Целых три тысячи? — удивилась Зои. Она ещё плохо ориентировалась в счёте, и три тысячи казались ей сроком очень внушительным. — Что же ты тут делаешь так долго?» «Запоминаю», — ответил шут. Зои прекрасно понимала, что куклы всегда говорят понарошку. Она знала, что их ответы каким-то образом поступают прямо из её фантазий… и иногда это было скучно. Но шут… шут как будто бы говорил как-то иначе. Он был… словно настоящим, а не понарошку говорящим шутом с набитым ватой телом и фарфоровой головой, расписанной чуть выцветшими красками. Зои не была уверена, но решила, что если продолжать, то можно разобраться точно. «Что же ты помнишь? — после короткого замешательства обратилась она к шуту. — Какие-то истории?» «Всё помню, — отвечал шут. — И истории тоже». «А почему у того бородача из камня такое испуганное лицо? — вспомнила Зои. — Ой, я обещала ни о чём никого не спрашивать». «Ха-ха, Зои, — засмеялся над ней шут. — Ты — и не спрашивать? Ты уже задала мне столько вопросов! — и тут он словно стал серьёзнее. — Тот каменный, что ты видела при входе, боится снова стать человеком». «Че… человеком? — Зои почему-то стало страшно. — Разве он… не человек?» «Скажешь тоже, — смеялся дальше шут. — Разве у людей тела из камня?» Зои пощупала своё колено, выглянувшее из-под белого платья, расшитого блеклыми цветами. Но оно не было каменным. «То-то и оно, — погрозил пальцем шут, хотя его руки не двинулись с места. — Люди такие недолговечные, вот ему и страшно. Стоит ему опять обрести такие же колени, как у тебя, и он упадёт, раздавленный крышей. Это страшно?» «Страшно, — согласилась Зои, проникаясь сочувствием. — А чего боишься ты?» «Мне три тысячи лет, Зои, разве я могу чего-то бояться?» — шут снова смеялся над ней. Зои на миг отвернула его от себя, собираясь с мыслями. Ей казалось, что слушать шута больше нельзя, но любопытство подстёгивало продолжать непонятный диалог. Наконец Зои решилась: «Ты ведь знаешь всё на свете? Отчего мама боится знакомить меня со своими большими друзьями?» «О, для этого мне нужно забраться к твоей маме в голову, — шут звякнул колокольчиком. — А этого я не могу». «Значит, и за три тысячи лет такому не научиться? — погрустнела Зои. — Тогда что ты знаешь и умеешь?» «Наблюдать и запоминать, моя дорогая Зои. Наблюдать и запоминать». Зои перевела взгляд на окно. Крыши было видно совсем чуть-чуть, а небо сияло такой белизной, что пришлось зажмуриться. Шут ждал нового вопроса. «Расскажи мне что-нибудь, — попросила Зои тогда. — Четыре часа — это много». «Слишком мало, — возразил шут. — Если смотреть с позиции трёх тысяч лет». Зои не знала, что такое «смотреть с позиции», но шут так сказал, и стало ясно — он не понарошковый. Он говорит на самом деле, вот только кроме Зои никто его не слышит. «Отчего же ты испугалась, Зои? — поддел её шут. — Разве может бояться девочка, которая видит призраков?» «Призраков? — удивилась Зои. Мурашки побежали по коже. — К-каких призраков? — пусть она говорила это, не открывая рта, она всё равно словно заикнулась от внезапно накатившего страха. — О чём ты?» «Оглянись, думаешь, все вокруг одинаково живы?» — шут захихикал. На этот раз это звучало по-настоящему противно. Зои осмотрела зал и заметила, что некоторые люди замерли на своих местах, глядя в пустоту, точно были выключены, обесточены, как те роботы, которых она видела в прошлом году на научной ярмарке. «Ви-и-идишь, — протянул шут. — Замечательно, правда?» Зои так не казалось, но из вежливости она даже подумать не могла таким образом. Шут же терпеливо ждал, когда она насмотрится и снова обратится к нему. «Почему они остались здесь? — спросила Зои. — Разве призраки не должны… куда-то исчезать?» «Этого я не могу тебе сказать», — снова звякнул колокольчиком шут. «Может, ты и не знаешь? — настала очередь Зои поддеть его. — За три тысячи лет так и не нашёл ответа?» «Знаю, — шут рассердился. — Я знаю столько, что у тебя и в воображении не поместится». «Например, — подначивала Зои. Ей было так скучно, а шут мог рассказать историю. — Что же ты знаешь?» «Знаю, почему тебе, Зои, никак не исполнится шесть, — отозвался шут. — И почему ты всегда просыпаешься только в субботу утром. И почему, Зои, ты видишь призраков! Знаю, что твоя няня не приболела. Она просто плохо следила за тобой!» Зои замотала головой. — Нет, мне будет шесть в сентябре! — сказала она громко и вслух, совсем забывшись, но никто не шикнул на неё. — И вчера была пятница, мама успела приготовить мне панкейк с черникой! А призраки… разве не все их видят? Ну? Кто-нибудь ещё? Шут молчал, но нарисованная улыбка была оскорбительно насмешливой. — Вчера была пятница, а шесть мне будет в сентябре, — повторила не так уверенно Зои. Свет белого неба стал ещё ярче, и она отвернулась, жмурясь. — И были панкейки… И няня… Свет поглотил всё вокруг. *** Поправив чёрную вуаль на шляпке, стройная женщина опустилась перед простеньким надгробием и поставила в крохотную вазочку букетик осенних цветов. Они были невзрачными, но настоящими — женщине казалось, что лучше такие, чем пышные искусственные. Что её дочь обрадовалась бы настоящим… Она поправила старую игрушку, прислонившуюся к тёмному камню. Фарфоровое личико шута было расколото, но трещина не коснулась насмешливой улыбки. — Надеюсь, тебе не скучно там, Зои… — прошептала женщина и направилась к выходу с кладбища. Субботнее сентябрьское утро было наполнено солнечным светом и прохладой.