Живой щит

      С раннего детства жизнь учила Максима Стрельникова, что ничего и никто в его жизни не будет постоянным. Он смутно помнил коляску, в которой лежал, очень большие дома, руку, поправлявшую его покрывальце и светлые волосы. Лица стирались, но он твердо верил, что помнит двух людей, склонившихся над его кроваткой. Темный. Светлый. Инь. Янь. Теплая человеческая кожа и холодная черная. Он смутно помнил свой страх и женский голос:       - Ну чего очки с перчатками опять нацепил? Он же боится.       Следующий этап. Исчезновение светлых волос и теплых объятий. Больше ни одной женщины в его мире. На вопросы «где мама» отец молчит. Максим не понимает, где его глаза, куда он смотрит, какого они цвета, жаль ли ему мать, ненавидит ли он сына. Отец натягивает перчатки, встает и уходит.       Мальчик тихо делает уроки под «Криминальную Россию» по телевизору. Диктор бубнит про какой-то детдом, эксперименты и маньяка-потрошителя, изредка прерываясь на тревожную, нагнетающую музыку. В подъезде громкие, тяжелые шаги, грязные ругательства. Страшно, но Максим привычно вытягивает из желтого кухонного ящика с ободранными углами кухонный ножик и сжимает в кулачке. Если это за ним, за сыном главаря, то хоть одного урода он с собой заберет. Володя его предупреждал, что ничего таким ножом и такими ручками не сделаешь, но Максим все равно держит ножик поблизости.       Дверь распахивается. Максим прячется за угол кухни, прижимаясь щекой к ободранному косяку. Он убеждает себя, что ему не страшно, но сердце колотится где-то в горле.       - Максим! – знакомый голос, но незнакомая, страшная интонация. Резко, раздраженно, с лезвием страха на острие ярости. – Ты где? Аптечку тащи! Быстро!       Паша. Паша никогда не кричал так.       Максим кидает нож на стол, быстро ставит табуретку к раковине, лезет в верхний ящик. Едва дотягиваясь пальцами, вытягивает пластиковую коробку, набитую бинтами, пластырями, ножницами, какими-то таблетками. Он несется в комнату и замирает на пороге.       В желтушном свете свисающей с потолка лампочки фигура отца кажется еще страшнее. Он лежит на кровати и тяжело дышит, запрокинув голову. Очки все еще на нем, но перчаток нет. Со ссадины на лбу на брови и висок стекает кровь. Кровь стекает из-под очков с левой стороны – неужели глаз повредили?..       Володя щупает его бок под черной водолазкой. Отец шипит и отталкивает руки. Володя выпрямляется, поджав губы, затем аккуратно тянет водолазку вверх, и Максима начинает мутить от густого, вязкого запаха крови, который был в комнате и до этого, но сейчас стократно усилился. На животе папы ничего не понятно от крови.       Паша выхватил у Максима аптечку, вытащил бинты и ножницы.       - Таз, воду чистую набери!       Максим бессловесно метнулся в ванную.       Уже когда рана была закрыта, а обессилевший отец задремал, Паша и Володя, уже отмывшиеся от крови и переодетые в чистые футболки, устало сели на диван. Максим бесцельно ходит по квартире, трогая предметы. Он знает, что папа спит, и шуметь нельзя. Он открывает бар и крутит в руках бутылочку, на которой написано что-то вроде «бальзам Белебей».       «Интересно, что такое Белебей», - думает Максим. Белебей представляется мальчику, как залитая солнцем автобусная остановка в жаркой стране с белым песком, где все ходят в легкой одежде и тапочках, а позади остановки, за соснами светло-голубым возвышается гора, практически сливаясь с безоблачным небом. Эта гора тоже кажется ему таинственным «Белебеем».       Он заглядывает в ванную. В зеленом пластиковом тазу замочены белая рубашка и белый пиджак. Вода в тазу красная и пахнет плохо – почти так же, как пахло в комнате. Максим морщит нос и скорее уходит.       Он заходит в гостиную. На экране кривляется страшная кукла с искаженным лицом, отдаленно напоминающая Ельцина. Паша лежит на коленях Володи, который рассеянно гладит его волосы одной рукой, переплетя пальцы другой с Пашиными. Мальчик робко садится на краешек дивана, и Володя притягивает его к себе, ерошит ежик волос.       - Кто его так? – трезво, деловито. Настоящие мужики не ревут испуганно, когда их пап втаскивают в квартиру покрытыми кровью, не пугаются страшных кукол Ельцина по телевизору. Володя устало хмыкает.       - Кент его кинул, - коротко бросает он.       Той ночью, глядя в бессмысленные говорящие головы, и чувствуя шершавую руку Володи в своих волосах, Максим уяснил, что будет, если развесить уши, довериться, расслабиться, повернуться спиной.       - Не делай так, малец, - будто откликнулся на его мысли Паша, - никому нельзя верить, кроме папки. Усек?       - А вам?       Паша и Володя синхронно усмехаются.       Следующим утром отец отчаянно пьет воду из граненого стакана, который ему приносит Максим и слабо тянет к нему руку. Мальчик смотрит ему в глаза и понимает, почему папа почти никогда не снимает очки.       Левый глаз папы светло-карий, правый – голубой, как небо над выдуманным «Белебеем». Нельзя, чтобы кто-то знал. Приметная черта, понимает мальчик, осторожно садясь к отцу на кровать и стараясь не задеть рану. Папа смотрит виновато, неуверенно, и гладит сына по плечу в неумелой отцовской ласке. Максим смотрит на серую бледность обтянутых кожей скул, трогает шершавую щетину и жесткие усы.       Он понимает: его папа на самом деле прятал за очками и перчатками совсем не жестокость. И что ему бы быть примерным семьянином и работать на обычной работе. Но бандитизм что торфяное болото – оно отдает только смерть.       Время идет. Максим вырастает, привыкая к пластмассе телефонных кнопок под пальцами и холоду рукояти пистолета, за который хватается, стоит кому-то напротив отца дернуться. Он привыкает одеваться с иголочки, хотя никогда не выбирает одежду светлее угольно-черного. Покупает такие же очки, как у отца и Паши с Володей.       - Опять оделся, как активированный уголь, - шутит отец, когда сын привычно встает за его плечом, держа наготове трубку. Максиму не до шуточек. Он знает номер Кизлярова наизусть. В несколько минут он был способен бросить на ресторан отряд и вырезать всех, кто поднимет на главаря руку. Кизляров был обязан доброте Григория Стрельникова жизнью и здоровьем детей. Максиму было пятнадцать, и он был против любых новых людей, хорошенько не проверив их. Он с удивлением обнаружил, что в затруднительной ситуации папа часто поворачивает к нему голову, считывает его мимику, микродвижения головой. Максим сам пока только учится читать людей. С Кизляровым он ошибся в лучшую сторону, но даже три года и не один десяток дел спустя не спускает с него глаз, а руки – с телефонной трубки.       Они все полагаются на Максима. Ответственность лежит на плечах тяжким крестом, давит, пригибает вниз, но Стрельников-младший каждый раз выпрямляется, точно Атлас под весом своего неба. Хрупкие кости трещат, но выдерживают. И на всякий случай он не доверяет никому. Так безопаснее.       Пессимист всегда либо прав, либо приятно удивлен.

***

      - Ты скажи мне, что было у тебя в голове, когда ты согласился опять с ней сойтись?! – Максим в гневе швыряет пиджак на стул и нависает над сидящим отцом, упершись руками в стол. Тот хмурит брови.       - «Она» - мать твоя.       - Была! – Максим срывается на крик, пораженный наивной тупостью отца, - была мать моя! А потом манатки собрала и уебала в неизвестном направлении! И мне так кажется, папуля, что после таких финтов ушами человек теряет право называться родителем! А ты – идиот, если повелся на ее слезы крокодильи и россказни про Ялту!       Ему кажется, что если кричать, отец услышит. Что у него в ушах вата, что он просто очень далеко стоит, а между ними свистит ветер, и что если кричать громче, не все слова отнесет в сторону. Но он вовремя вспоминает, что это работает совсем наоборот, и снижает голос до приемлемого уровня, встав ровно и сложив руки на груди в защитном жесте.       Никто не смеет так говорить с главарем, кроме него. А раз так, Максим не должен его щадить. Ни его, ни себя.       Стрельников сжимает кулаки, глядя на сына в упор.       - Я не собираюсь выслушивать это от родного сына. Ты, сопляк, еще жизни не нюхал, и…       - Зато я кровищу твою нюхал, когда тебя десять лет назад кент твой чуть на ленточки не порезал, - холодно и зло отрезает Стрельников-младший. – И к врачу с тобой мотался, когда тебе ученый какой-то, хер печеный, ответку кинул. Так кинул, что ты не встал. Тебе коляски мало? А сопляк я, видимо, потому, что мозги есть, зону еще не топтал.       - И не будешь, - прерывает Григорий, неприятно дернувшись при слове «еще». – Я тебя услышал. Ты, как всегда, подозрителен. Но твоей матери не доверять нет оснований. Она президентка, и убирать меня у нее нет никакого логичного резона.       - Кроме мести. Слушай, почему я тебе рассказываю, какая она? Не я был женат на этой стерве.       - Хватит, - Григорий обрывает его резко, грубо – налет рода его деятельности. - Я не позволю тебе так о ней говорить.       - А я не позволю тебе сдохнуть ни за что, - пробормотал Максим, глядя в спину отца. Чем старше он становился, тем более хрупким ему казался папа, тем меньше защиты давало его присутствие.       Все было очень просто. Мир злой, а его папа добрый. И чтобы защитить папу от злого мира, Максиму нужно было стать бешеным цепным псом. Если ты не хочешь лишиться семьи – кусай.       После Максим сидел на ступенях здания, где проходила встреча «представителей сфер» и курил, глядя в ночное небо. Прохлада была очень приятной. Летней. В такую погоду хотелось гулять, пить, наслаждаться единожды данной молодостью. Но небо давит на плечи, но нельзя выпускать отца из поля зрения.       Отца, рядом с которым в данный момент сидел тот самый кудрявый «ученый, хер печеный», образуя интересный контраст – белый пиджак и черная водолазка, черный пиджак и белая водолазка.       Инь. Янь.       Максим раздраженно дернул головой, увидев, что инженер что-то тихо говорит отцу, положив руку на его плечо. Уже лапает, борзый какой.       Он быстрым шагом подошел к отцу и взялся за ручки коляски.       - Поехали домой, все.       - Максим, - отец непривычно мягко остановил его, - подожди немного.       В его голосе сын услышал то, что напугало его больше всего.       Зарождение нежности.       Еще один человек допущен к его сердцу. Еще одна опасность для его семьи. Такая же, какой была мать.       Ярость поднялась из солнечного сплетения волной, ожгла грудь. Он схватился за коляску и покатил ее прочь.       - Максим!..       - Д-до свидания, бандюжи-бандитники!       Ага. Надеюсь, свидание в морге будет. С мощами твоими инженерскими.       Дома говорить не хотелось, но нужно было.       - Опять за свое? Сколько я еще буду предупреждать тебя? Пока мой язык не отсохнет? – Максим сидит на тумбочке в прихожей. Коляска расположена спиной к нему. Свет в прихожей они не включают.       - О чем ты? – тихо, невыразительно.       - Какого хрена он тебя лапал за плечо там? Утешал, небось? Гнида, а ноги он тебе починить не хочет? – Максим понимает, что ведет себя нерационально. Ревнует, как обезумевший любовник, игнорирует, что отец отнюдь не был невинной овечкой, хотя наказание совершенно не соответствовало проступку. Да и кто есть этот инженер, чтобы вершить возмездие? Судия?       Максима бесит легкость, с которой отец прощает. Тянет рукава пиджака вниз, запахивается плотнее, скрывает кровоточащие раны, улыбается, будто не болит. И прощает, раскрывает руки в объятии. Раз за разом. Они пальцами лезут в раны, ковыряют, сыплют соль, заглядывают в глаза: больно? Заплачешь?       Очки бесстрастно блестят, израненные руки дрожат, но не опускаются. Дурак. Терпит. Он будет терпеть до скончания веков ради тех, кого однажды полюбил.       Максиму хочется возвести вокруг отца купол с шипами наружу, чтобы ни одна мразь, никогда… Он тяжело дышит в темноте прихожей спертым воздухом. Пришить бы ханурика, да и дело с концом. А что. Подкараулить, когда он задержится в своем НИИ, спросить время, подойти ближе, всадить заточку под ребра. Пробитое сердце – и он уже не закричит. А висяк спишут на кого-нибудь, всегда есть, на кого.       Это лучше, чем ждать того же, что устроила сегодня мать. Это лучше, чем вернуться и найти окровавленного отца на пороге ресторана. Это лучше, чем услышать от врача «восстановление двигательной функции ног крайне маловероятно».       - Он мне никто, просто знакомый, - неуверенно произносит отец, поворачивая коляску к Максиму и подкатываясь ближе.       - Хорош дружок, - шипит тот, чувствуя, как папа тянет его к себе. Прохладная ткань пиджака касается щеки, и он заставляет себя расслабиться, обнимая отца.       - Ершистый ты мой мальчик, - Стрельников произносит это с печальной нежностью, водя ладонью между острых лопаток сына, сжимая уставшие плечи.       - Ладно, дружи, - Максим произносит это с усталой интонацией любящего родителя, - но если он хоть пальцем… Я пришью его, понятно? Так ему и передай.       Отец прерывисто вздыхает, сжимает Максима крепче. Коляска мешает, впивается в бедро, так мешает…       

***

      «Ученый, хер печеный» оказывается Иннокентием Николаевичем, трогательно путающимся в словах и конечностях добрым человеком, совершенно не умеющим конфликтовать. Максиму иногда кажется, что тогда в ресторане стрелял действительно не он. У Иннокентия Николаевича уютная, чуть захламленная всякой сентиментальной мелочью квартира, коллекция мятых рубашек и одинаковых беретов, большие проникновенные карие глаза и стажер. Последний похож на Иннокентия Николаевича, как родной, хотя родители у него другие. Он так же трогательно улыбается, спрашивает о всяких глупостях, таскает Максиму пирожки из столовой, доверчиво рассуждает о химии, судьбе, об устройстве мироздания и однажды целует Максима первым. Тут же отстраняется, смотрит пугливо, но руку с ворота черного пиджака не убирает. Максим сжимает его запястье, но не отталкивает, просто держится. Он знает, что правильно сейчас было бы убрать эту руку, перестать поглаживать тонкое запястье, вежливо сообщить, что ему приятна симпатия, но он по девочкам. Или отпихнуть, прошипев «петух», это в его кругах было бы самым верным. Ударить. Но тело противится правильному, когда дрожащие губы Васи так близко, а глаза улыбаются несмело, ожидают ответа. Ударить или оттолкнуть сейчас будет бессмысленной, ужасающей жестокостью.       «Ничего же не будет?» - отчаянно думает Максим, прижимая Васю к себе и чувствуя под пальцами набат чужого сердца.       Он не папа. Он не сдастся так просто.       Иногда Максиму кажется неплохой идея клонирования, и он даже вскользь шутит об этом при Васе и Иннокентии Николаевиче, которые добродушно смеются.       - Хотел бы я клона! – мечтательно тянет Вася, потягиваясь, - он бы вместо меня на работу ходил…       - Т-так, а я не понял здесь, что за разгонов-разговорчики? – строго спрашивает Иннокентий Николаевич. – Тебе работа не подх… Не нравится, что ли? Так я и уволить могу! К-клона он захотел…       - Нет-нет! – Вася испуганно машет руками, едва не сваливаясь со скамейки. Отец широко улыбается. Максим выдавливает кривую усмешку, склонив голову к телефону. В трубке крики Кизлярова и треск автоматной очереди.       Сукин сын решил предать их: сдать анонимно куда следует и свинтить за границу. Но Максим неспроста упомянул клонирование. Он следил за всеми постоянно. Свои люди у него имелись во всех ответвлениях «Железных рукавов», и даже в милиции. В данный момент ему отчитывались об успешном завершении зачистки ОПГ от тараканов. Железный рукав прихлопнул очередного паразита. Жена Кизлярова весьма не вовремя решила, что смыслит в бандитизме и оказалась замешана. Замешана – оставлять в живых нельзя.       Девочек Максим велел не трогать. Ну, он же не зверь какой.       Именно поэтому, когда невесть откуда из тюрьмы откидывается дядя, которого Макс не помнит, и они с отцом обнимаются, как придурки, Максим едва сдерживается, чтобы не оторвать одного от другого и не пустить Захару пулю в лоб. Более подозрительной рожи еще поискать.       - Это не тот хер, который за мамкой волочился? – бросает он, вспоминая отцовские рассказы о том, что в юности им обоим нравилась красивая, яркая и хамоватая Натка.       - Это не хер, а дядя твой, - в голосе отца та же строгость, какая была, когда Максим назвал мать стервой. Стрельников-младший мученически вздыхает и не продолжает разговор. Толку?       - Ты какой-то напряженный сегодня, - тихо замечает Вася, проводя рукой по торсу Максима. Тот сильно вздрагивает – непроизвольная реакция натянутых в стальные канаты нервов на прикосновение к уязвимому месту.       Возможно, даже если он сам научится доверять Васе, его тело – нет.       Вася с запоздалыми извинениями убирает руку. Максим ловит ее и прижимает к губам костяшки.       - Ты домой ходишь, как я тебя учил?       Вася кивает и терпеливо повторяет:       - По освещенным улицам. Всю дорогу на телефоне с тобой, а если ты не берешь, то с папой Федей.       - А если и папа Федя не может?       - Тогда звоню Иннокентию Николаевичу.       - Если видишь, что за тобой идут?       - Захожу в магазин или в людное место и жду, пока они не пройдут мимо. Если вижу, что следят, то остаюсь там и звоню тебе, пока ты не придешь меня забрать.       Макс чуть расслабляется и сползает по постели ниже, укладывая Васю себе на грудь. Вася никогда никуда не торопится, ненавидит, когда его подгоняют, может застыть на добрых пять минут, любуясь на блестящую паутинку между листьями дуба, полностью выпадая из мира. Но он терпелив. Он сносит все бесконечные вопросы и инструктажи, следует им неукоснительно (если ему объяснить, зачем они нужны, и он согласится с этой аргументацией). На предупреждение «лучше тебе не связываться с бандюгой вроде меня» только посмеялся. Такого действительно еще поискать.       Максим хочет клонировать себя четырежды. Сам он бы приглядывал за папой, первого клона бы приставил к Васе, второго – к Иннокентию Николаевичу, третьего и четвертого – к Паше и Володе, хотя эти двое практически не расстаются. Они привязаны друг к другу настолько сильно, что Эстефания и Алехандро могли бы поучиться.       Почти так же, как отец привязался к своему кудрявому ханурику всего за несколько месяцев. Иннокентий Николаевич сильно на него повлиял. Максим видел, как жестокость работы изламывает отца, и как он будто оживает после встреч с инженером. Тот хлопочет над ним, как тревожная мамочка, помогая с реабилитацией. Инженер не имеет понятия об опасностях, но он легко замечает то, что Макс не считает значимым – усталость, голод, болезнь, печаль, гнев. Он знает, как успокоить тревогу, он чувствует, что ты голоден, раньше тебя самого, он запоминает, что Паша любит шарлотку, а Максим – пирожки с капустой (хотя самые лучшие пирожки – все равно Васины, из столовой НИИ, завернутые в салфетку).       Иннокентия Николаевича любят все. Он будто не умеет не доверять.       И тем удивительнее для Максима, когда он видит во взгляде Инженера, обращенном на Захара, тревогу и недоверие. Он был уверен, что останется один в своей паранойе, как было всегда.       Инженер тактично не вмешивается и не дает советов – по крайней мере, перед Максимом. Но они смотрят друг на друга через головы хохочущих братьев и понимают без слов.       Когда Захар влезает на крышу с ружьем, его уже ждут разминающий кулаки Володя и Паша, наигрывающий мультяшно-устрашающую мелодию.       Гриши в кабинете нет – его увел на «свидание» Иннокентий Николаевич. В самом деле, кто станет подозревать соскучившегося по партнеру милого начальника НИИ?       Когда Захара скручивает и уводит Жилин, Максим хлопает отца по плечу и отходит, уступая место Иннокентию. Впервые он не чувствует в себе нужду находиться с отцом. Он страшно устал. Натянутые канатом нервы начали лопаться жгутик за жгутиком.       Максим делает единственное, что может сделать в такой ситуации – он идет к Васе.       Васи нет дома.       Максим садится на холодный пол подъезда и набирает выученный недавно номер.       - Алло! – радостный голос едва пробивается сквозь потерянный в космосе сигнал.       - Вась, можно я… Можно я приеду? Я буду один, и ненадолго. – Хлоп, хлоп, лопаются канатики нервов от воспоминаниях о хриплых проклятиях Захара.       - Конечно! – От лучистой, незаслуженной, доверчивой радости в Васином голосе захотелось блевать. – На сколько угодно приезжай! Тут только я и папа Федя! Он будет рад тебя увидеть! Я скучал по тебе, приезжай скорее!       - Я…       Пип, пип, пип. Оборвался сигнал. Дача – это другой мир. Туда нет хода людям, которые носят черное, чтобы не замачивать его в зеленом тазу от крови.       Но Максим доезжает туда на папином мерсе. Он бросает его у остановки и остаток пути идет пешком, пыля на штаны и футболку. Несмотря на день, небо почти черное, грозовое. Пахнет озоном. Вот-вот ливанет. Максиму кажется, что вместе с ливнем из него выльется все ужасное, липкое, черное, что он копил годами, не допуская, чтобы запачкались белый пиджак и белая рубашка с синтезатором, чтобы стерлась улыбка Васи, чтобы из их жизней исчез супчик Иннокентия Николаевича и его салат с изюмом (мерзкий, кстати говоря, но такой важный).       Идя по пыльной дороге вдоль темнеющего неба, Максим понял, что в его жизни стало слишком много мелких вещей и важных людей, сшивающих его реальность маленькими гвоздиками счастья, не дающими ей расползтись и порваться, оставляя его в пустоте. И что он совсем один. И у него всего две руки, один нож и один пистолет.       И что несмотря на почти четыре года фактического управления бандитской группировкой Максим остался маленьким мальчиком, сжимающим кухонный ножик за ободранным дверным косяком кухни.       Мир – жестокое, страшное и хаотичное место, а он один и отвратительно слаб.       Все это он устало рассказывает Васе, сидя на маленькой теплой кухоньке, где с потолка свисает на проводах такая же лампочка, которая была в их старой квартире. Но ее свет совсем другой – живой, комфортный и безопасный. Макс моргает, глядя на Васю, который скрючился на табурете напротив, и ему кажется, что это сияет он.       Стрельников-младший не надеется на совет или помощь. Он вообще старается ни на что не надеяться.       Вася некоторое время задумчиво хмурится.       - Мне кажется, - медленно произносит он, - что хаоса вообще не существует. Все подчиняется определенным правилам. Просто мы не все их знаем.       - Как я могу защитить вас, если я не знаю этих правил? Если я не могу предсказать, откуда придет беда?       - А что, если она не придет?       Макс смотрит с открытым ртом. Вася улыбается и касается его подбородка нежными пальцами, подтягивая челюсть на место.       - Знаешь закон Мерфи?       - Конечно. Все, что может пойти не так – пойдет.       - А почему с хорошим это не является справедливым?       - Не знаю, - Макс пожал плечами и потер Васино худое колено, - нет такого закона.       - Есть, - уверенно заявил Вася, - есть закон Горького. Все хорошее, что может с тобой случиться, случится – если ты не пропустишь это, высматривая на горизонте проблемы.       - Какой длинный закон, - прошептал Макс, касаясь Васиных губ своими.       - Зато справедливый…       Они целуются на кухоньке, освещенной теплым желтым светом. Свинцовая туча неповоротливо проползает мимо них, так и не пролившись дождем.