все это было мечтой.

      Отпустить вожжи и поддаться желаниям бывает необходимо — для этого люди и приходят в клубы, где приглушенный свет контрастирует с громкой музыкой. Децибелы заставляют дрожать и без того напряженные тела, лица в ярком свете софитов теряются, смазываются и остаются в пьяном разуме лишь искаженными масками. Для Брайана отпустить себя — значит пойти во все тяжкие, забыть про жизнь за массивной дверью, выпить странный коктейль с цитрусом на краю стакана и потерять из виду друзей, заполняя себя дрожью и поцелуями. Если молчать или предоставить слово водке в своем организме, то любая девушка или парень даже не заметит, какой он жалкий и мерзкий. Не заметил и этот парень с белыми волнистыми волосами, зачесанными назад. Коренастый, ниже него на полголовы, с хитрой улыбкой и серыми блестящими глазами. Ему поцелуев украдкой во время танца и вызывающих улыбок недостаточно, он хочет большего. Хочет ли большего сам Захария? Нет, он лишь хотел перестать вспоминать про горячие руки, снующие по телу, про громкие слова расставания. Но снова и снова чувствовать поцелуи на тонких губах, прикусывать их и тихо смеяться, не позволяя оппоненту зайти дальше.       Еще бы хотелось не чувствовать на себе удушающую ревность и обжигающий взгляд теплых голубых глаз откуда-то с барной стойки. Он старается не смотреть, но каждый раз отводит голову, чтобы поймать чужой взгляд, очертить глазами напряженные плечи и тут же отвернуться.       А Теодор чертовски напряжен. Во-первых, потому что он остался здесь один, во-вторых, потому что ревность сжигала все внутри, мешала отпустить себя и позволить выцепить какую-нибудь обворожительную леди, тем самым оставив одного красивейшего ублюдка на улице на ночь. Остаться наедине с тем, кто наутро с улыбкой на красных губах уйдет, может, даже и номер не оставив. Но получается только опрокидывать в себя шот за шотом, отслеживая движения Феликса боковым зрением (его сложно не заметить, ну серьезно), слышать Венкеля и его громкий пьяный смех и смотреть на чужие ключицы. Угловатые и выпирающие косточки обтянуты белой, кажется, что прозрачной кожей, и ворот свободной майки светло-серого цвета их не прикрывает. Тед тут же выхватывает скользнувшую в мыслях картинку, от которой по телу истомой растекается горячее желание. Возбуждение припирает к горлу так, что даже руки судорожно напрягаются, натягивая на мышцы кожу теплого оттенка. Брайан и его танцы, искусанные розовые губы, эта чертова игра на нервах — пытка. Моран ощущает себя бурей на скалистом побережье Ирландии, понимает как никогда отчетливо, что он — чертов собственник и чувствует, что Оутис ему должен. Должен виться вокруг него, льнуть к его рукам, целовать его. А этот светловолосый его злит, каждое его движение, как он целует Брайана и все норовит сползти к нему на шею. Нерв внутри лопается с характерным звуком в унисон басовой ноте, когда его бывший мало того, что этому не препятствует, так еще и смотрит прямо на него.       Очки его ловят голубые блики света, сейчас его глаза или черные, словно омут, или почти желтые, как у совы. Разглядеть нельзя.       Оутис позволяет коснуться своей шеи губами, но весь сжимается до дрожи, кадык его поднимается и выдыхает он только когда от него отстраняются. Зачем все это, для чего такая жертва? Брайан и сам хотел бы знать. Он то ли испытывает себя на пьяную голову, то ли отыгрывается на Тео за разрушенные отношения (или просто потому, что больше не на ком). Он тут, следит, постоянно мешается, живет своей жизнью и увлекает Захарию за собой, приковывая к себе вновь и вновь так, что тот и сопротивляться больше не может. Потому что все его мысли снова о Моране, снова в этом мире нет никого важнее. И все настолько серьезно, что четыре месяца назад он осознанно менял свидания со своим бывшим на вечера в компании… другого своего бывшего. Добровольно, заставляя Тадеуша ждать его по два часа и уходить, получая разочарованные сообщения и оставляя его вопросы без ответов. Брайан злится, но на себя. Только вот отыграться на себе он не может.       Водоворот людей его выталкивает, оставляя красивого юношу танцевать в одиночестве, а Брайана вынуждая оказаться слишком близко к Теодору. Если бы Оутис был лириком, он бы обязательно отметил, что время вокруг них останавливается, тянется, словно горячий воск, обжигая кожу. Или это снова взгляд светлых глаз. Этот взгляд отрезвляет, но не достаточно, чтобы он различал слова, которые незаметно проговаривают губы напротив. Видимо, опять ирландский. Захарию ломает пополам, внутри — точно, с оглушительным деревянным треском.       — Что, надоело изображать из себя портовую шлюху? — Тед не может скрыть злость, от этого слова звучат непомерно резко и грубо. Он так не говорит, но сейчас хочет и может. Ведь ударить Брайана нельзя, первым — никогда. Эти пустые драки всегда начинает не он, он только смотрит, как розовые губы приоткрываются, а потом неестественно кривятся, обнажая ровные стиснутые зубы. Теодор каждый день вспоминает, что у Брайана удары не сильные, но острые. Он костяшками быстро разбивает кожу, что на своих руках, что на лице Тео. Только после этого он его бьет, всегда по губам и всегда сразу же выступает кровь, окрашивая все в красный. Каждый раз думает, что это в нем говорит что-то от его кровожадной семейки, особенно когда липкое возбуждение окатывает с ног до головы, прячась где-то внизу живота.       — Если ты спишь только с портовыми шлюхами, в чем я не сомневаюсь, — Брайан не бьет его за похабную колкость, это удивительно. Что-то новое, — то не стоит делиться своим плачевным опытом со мной. И уж тем более проецировать его на меня.       Тонкая белая рука тянется к стакану и бесцеремонно берет его сверху одними подушечками пальцев, вторая поправляет большие очки в тонкой черной оправе. Стакан не его, там был виски самого Морана, но того, если честно, это вообще не волнует, хоть и губы от жара собственного тела сохнут. Оутис осушает до дна, оставляет стакан на прежнем месте, но убрать руку к себе не успевает.       У Теда руки горячие, они обжигают кожу, впитавшую прохладу от кондиционера. По телу бегут мурашки, ему становится холодно на таком контрасте или же это просто руки ирландца будоражат завязавшийся в груди узел. Узел тянут за край и он развязывается, отдавая дрожью в коленях. Приятной дрожью. Ноги не гнутся, но Брайан как-то следует за Тедом, концентрируя внимание на музыке. Та нота за нотой ускользает от него, затихает вдали и сбивается, словно шелковая ткань, когда парня толкают спиной на дверь. Он влетает в туалет, тут же поясницей ощущая мокрые капли на тумбе. Здесь полумрак, свет идет от неоновой вывески. Надпись гласит: «It Was All A Dream»; написана наоборот, чтобы правильно отражалось в зеркале. «Мечта» выведена рукописным шрифтом и светится синим, сливаясь с розовыми печатными буквами. У потолка свет розовый, все ниже и ниже к кафельному полу свет становится фиолетовым и синим. Брайану почему-то страшно: перед ним Теодор, смурной, напряженный, смотрит ему в глаза, стоя у двери, но ближе не подходит. Он не понимает, почему, от этого и страшно.       Они же должны подраться, как обычно. Почему происходит именно это?       Теодор смотрит на неоновую вывеску лишь украдкой, когда входит и закрывает дверь на замок. Потом смотрит на Захарию, ведет по линии напряженных рук, оглядывает тонкие пальцы. Они точно холодные, он это знает, он фантомно чувствует, как подушечки ложатся на горячий живот, скользят вверх по груди, задирая майку. Джинсы ощутимо вздымаются на ширинке, а в висках стучит кровь. Это призыв к действию, он никогда не сопротивлялся своим желаниям, особенно когда маленькие мелочи в его бывшем не были для него мелочами. Брайан играет на публику, а публика эта — один-единственный Тед, вальяжно сидящий в зале, улавливающий глазами каждое жадное, плавное и зазывающее движение.       Оутис вновь закусывает губу и уже вожжи отпускает сам Тео. Припирает его к тумбе, впивается пальцами в бедра, прижимает к себе и целует прохладные губы, сам их кусает. Хочется быть резким, потому что крышу у него сносит не только от приторно-сладких вздохов, но и от чужого стояка. Смаковать желание, растягивать удовольствие и растирать по коже липкое, как мед, возбуждение кажется лучшим вариантом. Так воспоминания завтра будут ярче, так можно будет попробовать Брайана целиком. И начать хочется с шеи, конкретно с места, где бывали чужие губы, там он целует, кусает, заставляя тонкую кожу натянуться. Он чувствует, как грудь судорожно заходится во вздохе, длинные ресницы дрожат, прикрывая глаза, а холодные пальцы ложатся на косые мышцы живота. Теодор шипит, расплывается в улыбке и ведет кончиком носа до ложбинки на шее, цепляет зубами ленту чокера, оттягивает и вновь целует шею, где-то прихватывает губами кожу. Ему раньше так нравилось, нравится и сейчас.       — А если я пересплю с тобой, Захария, — Моран шипит ему в ухо, дергает губами за сережку на мочке и тихо, утробно смеется, — мне можно будет считать тебя своей портовой шлюхой?       От собственного второго имени, произнесенного Тео, его бросает в мелкую дрожь. Брайан — точнее, его рациональная часть — оглушительным воплем пытается убедить его: этот ублюдок ловко тянет за струны, стертые временем. Давно знает, какие звучат звонче и чище. Но тянет не за все, он находит новые, зажимает на нужный лад и оттягивает, смеется так привлекательно и чертовски гипнотизирующе. Рациональный Брайан идет к черту, потому что его невозможно слушать: он занудный, он кретин, он бьет по рукам, если тянуться к желанному. Тед желанный, от этого слезы на глаза наворачиваются, потому что признавать это все еще больно. Эта боль смешивается с обжигающим вожделением, заставляет прижиматься к чужой груди и сдавленно скулить от тянущего чувства.       Чтобы потом чуть не задохнуться, когда большая ладонь Теодора ложится сверху на брюки. У него перед глазами будто искры взрываются, а сладкий и неприлично громкий стон срывается с губ, когда рука скользит по внутренней стороне левого бедра. Брайану невероятно стыдно и тяжело стоять на ногах, он краснеет, впивается длинными пальцами в чужую спину и руки скользят из-за появившегося пота. Тед по-хозяйски ведет по бедру, будто хочет сквозь бенгалиновую ткань брюк обвести рубцы ожога. Губы искусаны в кровь, а очки съезжают на кончик носа, норовя и вовсе упасть на кафель и разбиться. С каждым касанием пальцев ноги сводит, приходится уткнуться в липкую шею, чтобы простонать, обжечь своим дыханием кожу.       И Моран снова утробно смеется, получает желаемое, но растягивает удовольствие, не забирает все разом. Целует его в губы влажно, проникает языком внутрь, скользит по ровным зубам и цепляет чужой язык в танец. А потом довольно улыбается, разрывая поцелуй и разворачивая его лицом к зеркалу. Пока он стягивает с него майку, в глаза снова бросается неоновая вывеска. Она не пророческая — уж слишком мало они выпили, чтобы завтра все списать на общие фантазии. Майку он следом стягивает и с себя, кидает к двери, не задумываясь о чистоте пола. Плевать, потом они просто пойдут домой. Голова ложится ему на левое плечо, свободное от кудрявых волос — тут они убраны назад. Тед смотрит Брайану в глаза, внимательно, ведет руками по ребрам вверх, легко нажимает, задевает затвердевшие соски. Оутис снова вздрагивает, выгибается в спине, вскруживая голову этим дразнящим взглядом из-под опущенных ресниц. Этого хватает, чтобы толкнуть его на зеркало. Он цепляется за него руками, так как тумба для них низкая. Но так даже удобнее. Так лучше, потому что вид ему нравится. Потому что видно его лицо.       — Все настолько серьезно? — Тео смеется, не сдерживается, когда спускает с Брайана брюки вместе с бельем. Смазка выступает каплей на головке, тянется за пальцами. Честно, он еле удержался от пошлой и очевидной шутки.       — Тео, — давно он этого не слышал, — твою мать, я…       Брайан срывается и становится за самого себя стыдно. Колкость закончить не дают и еще обязательно это припомнят. Дрожь от возбуждения снова пробирает до костей и он почти хнычет, когда влажные от смазки пальцы проникают в него. Неосязаемый барьер с кучей небольших (или уже огромных, он просто их игнорирует) брешей не позволяет ему увлеченно стонать от каждого прикосновения. Но ему невероятно хочется, да и закусывать губы уже невозможно — на них просто не осталось живого места. К тому же, он знает, как этого хочет Тед и что в его сознании еще треплется злость и обида, с которой он так отчаянно держится за возможность не отдавать победу полностью. А может, есть еще что-то, что может стать его победой? Потому что держаться нет сил. В зеркале видно, как Моран зубами открывает шуршащую упаковку от презерватива, а его свободная рука ложится на член Брайана, накрывает его.       Он наконец-то не сдерживается, громко и сладко стонет, так, что даже у Теодора темнеет перед глазами. Он входит до упора, замирает, целует покрывшиеся испариной лопатки, ведет губами вверх по позвоночнику и рукой — по члену. В зеркале все такой же прекрасный вид: Захария запрокидывает голову назад, а потом отводит влево. Пользуясь моментом, Тео ловит его губы, завлекая во влажный смазанный поцелуй и двигается. Быстро и резко, выбивая жаркие стоны и всхлипы. Зеркало запотевает, но порой в нем еще можно разглядеть прилипшие ко лбу русые волосы или копну влажных вьющихся с новой силой волос.       Брайан кончает первым, прогибаясь в спине, с таким звонким стоном, что если бы мимо уборной кто-то прошел, то обязательно бы услышал. Мелкие лужицы воды на тумбе смешиваются с белесыми каплями. Следом кончает и сам Теодор, кусает чужое плечо и рычит, прижимает к себе за грудь, будто боится, что убежит.       Оутис не убежит, он вообще сейчас не встанет, не разогнется. Хочется рухнуть на тумбу и сползти по ней на пол. Отпуская поручни рациональности, он так и делает, когда сильные руки его отпускают. Моран поступает так же — сползает по двери, садится около их футболок и лениво оглядывает потолок. Видимо, ищет датчик дыма и не находит.       — Теперь, если будешь сильно выебываться, буду знать, как тебя заткнуть, — знал, что припомнят. Теодор закуривает сигарету и запрокидывает голову назад к двери. Сбитое дыхание слышно лучше, чем музыку на фоне.       — Ну, и да. С почином, моя хорошая.