Красное

Машина подскакивала на каждом ухабе на редкость раздолбанной дороги. Хотя это и дорогой-то сложно было назвать, — сплошная грунтовка, время от времени сменяющаяся уложенными в две колеи бетонными плитами, из прорех в которых торчали ржавые куски арматуры. Вскоре передние колёса намертво застряли в колдобине, наполненной вязкой грязью. Хлюпающий жирный чернозём словно всосал автомобиль в себя и не хотел выпускать. — Не, мы там не проедем. Видишь, там колья вбиты? Это пешеходка вообще. Там нельзя ехать. Место, в котором они оказались, встретило их противоестественной для населённого пункта тишиной. Всё, что было здесь в пределах досягаемости — заброшенная много лет назад военная часть, закрытый ещё при Хрущёве завод и много лет не работающий Речной вокзал, возле которого гнила груда обломков лодок и теплоходов. Дальше простирался бескрайний лес. Колёса машины увязали в размытой грунтовке, ни одного дорожного знака в поле зрения не появлялось, единственная более-менее расчищенная дорога оказалась пешеходной. Видимо, потому и успели скрыться из виду велосипедисты… — Может, вернёмся на окружную? — Пиздец, уроды. Я вот думаю, может как-то раздолбать эти колья можно? Не знаю, вырвать, сломать, — Игорь раздражённо побарабанил пальцами по приборной панели. — Только если кувалдой какой-нибудь, но у нас её нет. Да и тупиком она может кончиться, там, где пройдёшь, можно и не прое… — Меня задевает прямо. Я пока не узнаю, как отсюда выехать, я на окружную не вернусь. А вообще, все дороги когда-то методом тыка проверялись… Сквозь лобовое стекло проходили первые солнечные лучи, наискось спадающие в салон, освещая старые подсохшие кровавые разводы на сиденье и превращая светло-русые волосы Игоря в золотистые. — Блядь, может тебе в дальнобойщики податься? Что-то тебя в дорогу так и тянет. Будешь там их проверять методом тыка, сколько хочешь, у меня вот такого желания нет совершенно. — Ну я хотел, кстати, в детстве. Думал, вырасту, стану дальнобойщиком, буду колесить по стране, подбирать на дороге шлюх, ебать их в жопы и убивать. Но тогда ещё вышел сериал «Дальнобойщики», у которого была такая тошнотворная заглавная тема… — Игорь откинулся назад, прикрыв глаза. Виктор в такие моменты никогда не понимал, серьёзно ли тот говорит или сказывается его специфическое чувство юмора. — Я сейчас схожу, посмотрю, есть ли выезд. Поспрашиваю у людей, — он осторожно тронул Игоря за плечо и погладил по шее тыльной стороной ладони. — Слышишь меня? Тот кивнул. *** Из грязи, словно обглоданные кости, торчали тонкие осинки. Надрывно и хрипло кричали вороны. Рядом раскинулась громада зданий блёкло-розового цвета, из крыш которых торчали толстые, покрытые налётом копоти трубы. Водоём, затянутый тиной, искажал отражающиеся в нём очертания строений, будто кривое зеркало. Старые, тронутые ржавчиной и заросшие пожухлой травой рельсы тускло поблёскивали в мокрой после дождя траве. Сизые облака клубились над зелёными верхушками сосен, воздух стал тяжёлым и влажным, как и всегда перед дождём. — Спасибо, спасибо… — снова забормотала старуха, улыбаясь беззубым ртом. Когда солнечный луч упал на её изъеденное оспинами морщинистое лицо, на котором желтели непонятного происхождения пятна, похожие на плесень, Виктор невольно поморщился. — Если б ты, сама не знаю, как дошла бы… — А не подскажете ещё, пожалуйста, как, например, на велосипеде отсюда выезжают обычно? — Там же это… поставили бетонку, чтоб не катались там по лесу. Тупик там. К деревне выезжают обычно, возвращаться им приходится… Виктор кивнул и вздрогнул от неожиданности, едва не выронив сумки, которые он вежливо предложил помочь донести. Из-под зарослей ивовых веток доносились тонкие, ещё не сломавшиеся голоса. — А если целка? — А что целка? Что, она всю жизнь целка будет? Раньше, позже — какая разница? Она тебе сегодня скажет — я не буду, потому что целка, а завтра другой её уговорит и всё. — А ты когда-нибудь целку… это самое? — Один раз было… — И как? — Обыкновенно, только крови много. — А сколько ей лет было? — Двенадцать или одиннадцать. Может, больше. Не помню. — Всего-то? — А хули ты думал? Думаешь, у нас в классе все ещё целки? — Откуда я знаю? — А я тебе скажу. Левченко уже не целка, и Полищук. — Откуда ты знаешь? — Пацан один сказал. — Кто? — Не скажу. — А ты? — Что я? Блестело в траве колесо велосипеда. — Вот босота, — поджала губы старушка. — Сейчас будут сидеть тут, матюгаться… Да чтоб вас всех… Нет чтобы учиться, они аклоголь… алкогль… пьют тут… Прищурившись, Виктор попытался прикинуть на глаз, как долго им придётся идти сюда от брошенной машины и не успеют ли неудачливые велосипедисты за это время сменить место дислокации. — А целку-то как звали? — Да она с деревни, ты её не знаешь. Ей двадцать лет уже. — Но ты ж сказал… *** — Открывай, уснул, что ли? — Виктор в очередной раз постучал костяшками пальцев по оконному стеклу. Лениво обернувшись в его сторону, Игорь разблокировал дверь и выглянул наружу, протирая глаза. — Узнал что-нибудь? — без особого интереса поинтересовался он. — Узнал, что это — посёлок Торфяной. — Посёлок Говняной, блядь. Очень полезная информация. Ради этого стоило проёбываться где-то полчаса. — Не перебивай. Через Кирилловку можно проехать, километров десять срежем, на окружную возвращаться не придётся. Берег за Речным вокзалом оказался безжизнен и уныл, только редкие гагары или чайки иногда тоскливо кричали где-то вдалеке. Мутная, коричневатого оттенка вода омывала серые песчаные холмики, бутылочные осколки и камни. На берегу курил, сидя на песке, старик с обрубками вместо ног. — Куда нас нахуй занесло… — Игорь гневно скривился. — Ну, не сердись. Я, кстати, даже магазин тут нашел, — Виктор протянул Игорю бутылку дешёвого абхазского вина. Его рука дрогнула. Алые брызги вина, переливаясь на солнце, один за другим падали на песок. Игорь успел подставить под них ладонь, которая тотчас же наполнилась. Виктор прижался к ней лицом, слизывая капли алкоголя и жадно целуя пальцы. Игорь протянул к нему свободную руку, положив ладонь на голову, и всеми пятью пальцами схватил его за волосы, захватывая одну из прядей между средним и указательным пальцем и играя ей, закручивая. Едва заметные облака лениво катились по низкому туманному небу. Трудно было поверить, что когда-то здесь кипела жизнь, бегали дети, женщины стирали бельё. А теперь — ничего. Пустое поле и мёртвый замусоренный берег. — Жалко только, парочку ту пидорскую упустили, — с сожалением покачал головой Игорь. — А может, и не упустили, — Виктор загадочно улыбнулся, утирая с лица липкие остатки вина. — Они никуда не уехали. Я их нашёл, они здесь недалеко. *** — …Не то что все эти дрочилы. А ты вообще дрочить пробовал? — Вадик сплюнул на землю и растёр ботинком след от слюны. — Нет. — Не верю, все пацаны пробовали… — Там это… Старшие идут. — Ну и пусть идут. Что они нам сделают? Да успокойся ты, всем похуй на тебя, веди себя нормально — никто не пристанет. Однако силуэты, едва различимые первое время из-за яркого солнечного света, всё приближались. — Может, они вообще не сюда ид… — не успев договорить, Вадик поперхнулся, скорчившись от удара мыском ботинка под ребра. Ошалело завертев головой, пытаясь понять, откуда исходит опасность, он машинально закрыл руками лицо. Некто продолжал наносить удар за ударом то в спину, то в живот, то в голову… Перед глазами заплясали разноцветные круги. *** Первым, что увидел Вадик Ляхов, с трудом разлепив веки, был смуглый парень на пару лет постарше него, локтем зажавший горло Андрея, окаменевшего от ужаса и не предпринимающего никаких попыток вырваться. — Я этого пока держу, чтоб не съебался, — пояснил он. Второй, тот, что выше и крупнее, подошел к Вадику и снова пнул его в живот. Тяжело дыша с широко раскрытым ртом, Вадик попытался увернуться от очередного удара и с трудом выдавил из себя хриплое: «Отпусти его». — А что, это твой друг? — А если и друг? Наклонившись к нему, второй вполсилы встряхнул его за плечи. — Давай с тобой договоримся? Вот ты говоришь, — друг… Ты сейчас ёбнешь ему, и мы тебя простим. Отпустим и всё, иди, куда хочешь. Пошатываясь, Вадик ткнул Андрея, уставившегося на него расширившимися от страха глазами, кулаком в тощий живот. — Ну, это не дело. Кто так бьёт? Вот как надо, — второй несколько раз ударил Андрея в область солнечного сплетения. Тот, засипев, дёрнулся, хватая ртом воздух, его глаза закатились, меж век виднелись одни белки. — Здається, ми втрачаємо його! Що будемо робити, коллега?! Тот, что держал Андрея, широко улыбнулся и несколько раз впечатал кулак в его выпирающие рёбра. — Витя, добавь ему ещё. — Я земля, я земля, як чуєшь мене, хлопче? — тот, кого, видимо, звали Витей, еще несколько раз ударил Андрея в живот, после чего швырнул на землю. Затем подошел к нему и, подпрыгнув, с размаху приземлился обеими ботинками на его бок. Послышался хруст. Мальчик сжался в комок, нелепо разевая рот. С его нижней губы свисала нитка кровавой слюны, из широко распахнутых немигающих глаз текли слёзы. Вадик неслушающимися ватными пальцами попытался поднять с земли покрытый зеленоватым налётом мха булыжник, но его запястье тут же было придавлено к земле подошвой кроссовка. — Я вот что думаю, — не обращая внимания на всхлипы и стоны жертвы, предложил Витя. — Ты мне сейчас из школьной программы что-нибудь расскажешь, раз ручки слабенькие и ударить нормально не можешь. Тогда отпустим. Он прищурился, на секунду вскинув взгляд к небу и отметив для себя, что жаркое утреннее солнце снова заволокло тучами, после чего добавил: — Только за каждую ошибку я тебе, допустим, палец буду отрезать. Пойдёт? — Нет, — с ненавистью процедил сквозь зубы Вадик. — А твоё мнение никого не интересует. Продолжай: менi однаково, чи буду… — Я не знаю. — Ладно. Игорь, тащи нож. — Ребят, это уже вообще не смешно, — отплёвываясь от песка, пробормотал Вадик. — А ты думал, тут кто-то собирается тебя смешить? — Виктор с силой наступил ему на руку и, нагнувшись, принялся пилить кожу его указательного пальца, невозмутимо продолжая: — Чи хто згадає, чи забуде… — Мы не ребята, — добавил Игорь. — Мы — Сатана. — Ну не надо! Ну я не знаю! — Вадик бился, визжа и бессмысленно дрыгая ногами, поднимая в воздух серую пыль. — І не пом’яне батько з сином, не скаже синові: «Молись, молися, сину, за…» — За Вкраїну! Його… замучили… колись… — захлёбываясь слезами, срывающимся голосом закончил фразу Вадик. — Ну вот, а говорил «не знаю»… — Витя улыбнулся и убрал ботинок с его руки. Окровавленный палец висел на лоскуте кожи, всё ещё по инерции подёргиваясь. Перед глазами поплыло, и Вадик словно провалился во тьму, едва в голове успела мелькнуть мысль, что без пальца жить будет на порядок сложнее. *** — Ну что… что мы вам сделали… за что?! За что?! — срываясь на визг, хрипло рыдал Андрей. — Если бы сделали, — Игорь, сидящий перед ним на корточках, смотрел на него ничего не выражающим взглядом, — были бы уже мертвы. — Почему… почему… почему мы?! Почему это вообще происходит… — Не повезло вам, — тот пожал плечами. — Оказались не в том месте и не в то время. — Мы… никогда… никому… зла не сделали… — запинаясь и дрожа, всхлипывал Андрей, пока Игорь пытался уложить его на землю лицом вниз. — Так вы молодцы, — Витя провёл лезвием ножа по его кадыку. — Молодцы. Добрым словом вас поминать будут потом. — Я больше… мы… мы больше не будем… мы уйдём просто, и вы нас никогда не увидите больше… ну зачем вы меня мучаете… что я вам сделал… за что… за что… — Потому что зло таится везде, оно неизбывно, и никто, никто от него не застрахован. — Игорь навалился на Андрея сверху и несколько раз клацнул зубами у него над ухом. Андрей задёргался, как бешеный, видимо, решив, что тот хочет ему его отгрызть. — Кстати, ещё раз меня ногой заденем — и я кое-кому отрежу яйца и заставлю сожрать. Понятно? Андрей уже даже не плакал, а скулил на одной протяжной ноте, мыча что-то невнятное и изрыгая носом потоки соплей. Разобрать, что он говорит, не представлялось возможным. Может, просто хочет ещё раз попросить пощады. — Да хватит ныть! — рассердился Витя. — Голова от тебя трещит уже. — Бля… там реально как замочная скважина. Эй, ты, маленький педик! Жопу расслабь! — Игорь снова поплевал на ладонь и провёл пальцем между ягодиц скулящего мальчика. — Не хочешь по-хорошему, будем по-плохому. — We can do this the easy way, or we can do it the hard way… — Виктор хихикнул. — Дай нож, Вить, — попросил Игорь. — Ты что, с ума спятил? — восхитился тот, протягивая ему нож рукояткой вперед. — Выродки… — прошипел Вадик, привязанный к стволу дерева лоскутами собственной разорванной рубашки. — Ебучие выродки, выродки… — Эй! — Витя наигранно обиделся. — Мы ведь его только чуть-чуть порежем. Не больше, чем требуется. Да и твоему товарищу будет полегче, мы делаем это ради него. — Нет, нет… — побелевшими губами шептал Андрей. Он рефлекторно попытался сжаться, за что был наказан новой волной боли. — Пожалуйста… нет… я сделаю, сделаю, что хотите… — Слишком поздно, — покачал головой Витя, изобразив на секунду что-то похожее на сочувствие. Мальчик заверещал так, что у них заложило уши. Его ноги молотили по земле, загребая песок мысками кроссовок. — Ори, ори ещё! Думаешь, тебя кто-то услышит? И поможет тебе? Да всем похуй, блядь! Хочешь, вместе поорём? — прокричал ему на ухо Игорь, даже не замечая, что пачкается обильно текущей кровью. — Эй! Кто-нибудь! Помогите! Помогите! А-а-а-а! Взяв Андрея за подбородок, Витя принялся один за другим выбивать ему зубы краем булыжника, после чего прижал его лицо к своему низу живота. — Ну-ну, давай… — зашептал он, водя окровавленным лезвием по плечам мальчика. Тот жалобно замычал и дёрнулся. — Вот видишь, не так уж и плохо, правда? Послышались булькающие звуки. Из глаз Андрея лились слёзы, на подбородке смешиваясь выплёскивающимися слюнями, и дальше эти струи-ошмётки, покачиваясь, падали на влажную от крови землю. Его щёки то и дело вздувались. — Как ты себя чувствуешь? — весело поинтересовался у жертвы Игорь. — Я вот себя хорошо чувствую. Вадик ощутил, что к горлу подкатывает рвота. Тяжело закашлявшись, он задёргался, царапая голую спину о шершавую кору старого дуба. Чувство нереальности происходящего давило на виски в сочетании с болезненным холодом в желудке, — полузабытым чувством из далёкого детства, возникавшим в момент осознания серьёзности ситуации и её последствий. Например, когда он разбил очки соседскому мальчику, а тот побежал жаловаться бабушке… — Что такое? — на ходу подтягивая штаны, Виктор направился в его сторону. — Ты никогда не видел, как люди трахаются? Ну, так мы тебе покажем. Ты уж подожди, скоро и до тебя очередь дойдёт. Склонившись над полумёртвым Андреем, он вдруг перешёл на смущённый полушёпот: — Это… давай живот ему разрежем? И тут нанёс удар в область печени. Лезвие ножа вошло глубоко, по самую рукоятку. Андрей снова широко раскрыл беззубый рот, перепачканный в крови и сперме, на его лице отразился немой крик. Он попытался сделать вдох, но не мог поймать ни глотка воздуха посиневшими губами. Облизнувшись, Витя прижался к окровавленному боку, расширяя пальцами рваную рану. От остро ощущавшегося сырого тепла и ещё пульсирующих остатков ткани печени по его телу прошла жгучая, мучительная волна, с его губ слетел хриплый стон. Вадик со смесью брезгливости и ужаса наблюдал, как тот, по-звериному, в судорогах, насилует его умирающего друга в распоротый живот. Изо рта и носа Андрея толчками выплёскивались брызги крови. Через несколько секунд он резко и высоко изогнул спину, захрипев, после чего уже обмяк навсегда. Виктор поднял глаза на Игоря и, широко улыбаясь, спросил: — Живой ещё? Тот, вместо ответа, свесил язык на бок и провёл ребром ладони по шее, после чего оба странно, гортанно расхохотались. Рванувшись из последних сил и с трудом подавляя рвоту, Вадик упал на землю, потом встал на четвереньки. У него дрожали, подламываясь, ноги. Он попытался выйти к дороге, забыв про брошенный в кустах велосипед. В ушах звенело, с подбородка капала слюна вперемешку с кровью и соплями, саднило разбитый затылок. Глаза резало, будто в них насыпали горсть песка. Шепча невнятное: «п…п-помогит… помогите… помогите… люди… кто-нибудь… так… так не бывает… так не должно быть…», он сам не заметил, как его подхватили под руки и потащили обратно, как сломанную куклу. Обведя взглядом пустырь, он снова тонко, безнадёжно заскулил от страха. Андрей лежал на земле, скорчившись в неестественной позе, порез на его шее был настолько глубок, что виднелась трахея. На перекошенном лице, украшенном разводами слёз и стремительно густеющей крови, застыла неестественная улыбка. Он теперь улыбался, как клоун, до ушей, — в разрезе на щеках виднелись беззубые дёсны и язык. Левая рука безвольно откинута в сторону, три пальца разрезаны до кости, безымянный лежит в стороне. Задравшаяся светлая рубашка, казавшаяся черно-лиловой, обнажала вспоротый живот, и кровь с неё стекала, как вода с вынутой из раковины губки для мытья посуды. Игорь и Виктор склонились над ним, молча, ничего не говоря, только улыбаясь. Почувствовав, как чьи-то сильные руки переворачивают его на живот и утыкают лицом в землю, Вадик протестующе задёргался, сдавленно рыдая и выкрикивая все ругательства, что приходили в голову. — Твари! Уроды! Пидоры! Суки! Уёбки! Гниды! Гондоны! Твари, блядь! Аааааа, твари ёбаные! Твари, твари, твари ёбаные! Чтоб вы сдохли! Чтоб вы сдохли! — Я тебе не советую так борзо пиздеть, — Игорь хмыкнул. — Мы знаем, где ты живёшь, мы за тобой давно следим. Хочешь, чтоб мы заглянули к тебе домой и погладили твою мамашу стамеской по клитору? — Ёбаные психи… — Мы более нормальные, чем большинство людей на этой планете, — Игорь закатил глаза. — Хотя бы потому, что не врём ни себе, ни окружающим. Так-то. После того как его половой орган с трудом протиснулся через сжимающийся сфинктер в прямую кишку, Вадик взвизгнул и задёргался особенно усердно, словно только сейчас осознал, что с ним происходит. — Уёбки! Больные выродки! Больные, блядь! Больны-ы-ые, нахуй! — ослепнув от слёз, провыл мальчик. Петля плача всё сильнее передавливала его горло. Он начал задыхаться и хныкать с каждым толчком сильнее и сильнее. — Вот ты называешь меня сумасшедшим… больным… называй… а я люблю, так люблю, когда вы визжите, истекаете кровью… — по телу Игоря прошла дрожь, он, поддавшись импульсу, схватился за рукоятку молотка, замотанного в пакет с логотипом супермаркета «АТБ» и несколькими ударами разбил черепную коробку Вадика, превратив его голову в месиво из мозгов, раскрошённых костей и ошмётков мягких тканей. — Гав! Гав! Гав! Гав-гав-гав! Конвульсивно дёргаясь, он заливался лаем и бешено хохотал. Виктор стоял рядом, скрестив руки на груди. Ему вспомнился давно забытый эпизод из детства… Сумасшедший мужчина, точнее, внешне совершенно нормальный, если не считать безумных выпученных глаз, будто у дворового пса, всё лето просидевшего на короткой цепи в сорокаградусную жару, без возможности спрятаться в тень… Что касается одежды и личной гигиены, он выделялся скорее в сторону ухоженной части населения. Прозвище у этого человека было «Дядя Серёжа». Как его звали на самом деле — было неизвестно. Прославился он своим кукольным театром, имевшим место на пустыре, среди плохого двора, большая часть домов которого давно была заброшена. Внутри какого-то причудливого фанерного сооружения, напоминающего киоск, этот артист устраивал представления с надеваемой на руку куклой, сшитой из гниющей плоти, которая почему-то никак не могла разложиться до конца, непостижимым образом застыв на определённом этапе гниения. Иногда, в качестве гостей, появлялись и другие куклы, сделанные из голов с разинутыми в немом крике ртами, сращённых грубой нитью с плюшевыми игрушками. Среди этих эпизодических персонажей Витя вроде как узнал своего соседа, пропавшего года два назад, но потом всё же счёл, что это ему показалось. — Ненавижу весь ваш сучий подряд, весь проклятый человеческий род, включая себя самого, — Игорь молча поправил упавшую на лоб прядь спутанных русых волос, мокрых от пота. — Я иногда вижу сон… с неба льётся кровь, водопадом… всё вокруг красное… И меня несёт по этой кровавой реке, как щепку… В кровавом водопаде… Кровь… красная кровь… Красная луна и красное солнце, и у зверей красная шерсть, и мы с тобой сдерём кожу с тех, кто не красный… Ты же знаешь, какая кровь? Она немного липкая, она тёплая, она красная, она вкусная! И ещё… кровавый туман обволакивает землю… Обыватели… эти обыватели… кугуты… я хотел… чтобы они увидели… поняли… Мне хочется сжечь их дома, с их манатками, с их жёнами и детьми, отравить воду, которую они пьют, поднять всех мёртвых из гробов и бросить трупы в их жилища, на их постели! Всех убить, всё отнять! Вышибить им мозги, изнасиловать их дочерей, их сыновей! Отнять у них всё! Всех убить, всё отнять! Ненавижу все эти телячьи нежности, это всё… надо… чтобы… кричали… кровоточили… умоляли… это моя страсть, другой нет. Он перевел взгляд на Виктора. — Иди сюда. Ну? Подойди ко мне. — А ты хочешь? — одними губами прошептал тот. Перед его глазами застыл образ дяди Серёжи, с располагающей улыбкой приглашающего на очередное представление в своем маленьком, волшебном театре… — Если я тебе что-то говорю, ты должен делать то, что сказано. Без тупых вопросов, — в голове Игоря отчётливо прозвучал холодок. Он сжал пальцами подбородок Виктора, слегка щёлкнув ногтем по нижней губе. — Мне иногда хочется съесть твои губы и язык. Я думаю, было бы вкусно. Как тебе кажется? — Нет, — Виктор опустил голову, крылья его носа дрогнули. — Шучу. Да не бойся, ну что ты так дрожишь? Пойдем в машину. Хочешь я тебе объясню, что с нами сегодня произошло? Мы реализовали инстинкт войны, сидящий в каждом человеке и животном. Убивать просто так без всякой причины — такой же базовый инстинкт, как трахаться, заботиться о потомстве и жрать. Коты и собаки, голуби и мыши живут вокруг нас — любой внимательный наблюдатель за их жизнью всегда отметит садистскую жестокость этих животных как к своему, так и к другим видам. Может, ты никогда не видел многочасовых пыток кошек стаей собак, когда подранки специально не добиваются, чтобы их можно было подольше помучить? Неужели только я обращаю внимание на полную бессмысленность массового забоя животных, особенно птиц котами? Коты убивают вообще на поток, съедая менее десятой части жертв, большинство из которых они даже убить не удосуживаются. Про то, как голуби истребляют друг друга, даже когда свалки ломятся от переизбытка пищи, ты тоже знаешь? Разве нет? Убивать, трахаться, размножаться, жрать на поток без всяких ограничений — естественно, природно, это в крови, это то, чего хотят все, даже самые культурные у себя дома под одеялом, пока никто не слышит — ты сам понял, даже ты, такой тихий всегда, покорный, даже ты хочешь убить, убить жестоко, с пытками, растерзать. Мы не врём себе, нам не приходится искусственно возвышать себя, искусственно злить. Мы с тобой — единственные нормальные, настоящие, живые люди. *** Оглядевшись, Вадик Ляхов увидел, что деревья превратились в огромные члены с прожилками, листья которым заменяли мелкие загустевшие капельки смегмы. Местами на них набухали язвы, из которых сочился зеленовато-жёлтый гной, смешанный с почерневшей протухшей кровью. Пока он бродил по стране гнилых членов, его тело в реальности умирало с размозжённой головой. Он не ощущал больше ничего, кроме нарастающей тревоги и подавленности, чувства тупой, ноющей боли где-то внутри и желания завыть от несправедливости и жестокости своей жизни и своей смерти. Когда он постепенно ощутил, что сознание вернулось, оказалось, что он был уже давно мёртв и находился в неком загробном царстве. Отовсюду слышались стоны мертвецов, которые разносил ветер. «Ну, привет. С тем миром всё ясно, — посмотрим, что в этом…», — с тоской подумал Вадик и скрылся в зловонном тумане. *** — У него мобильник был. Могли бы забрать… — начал Витя, тупо смотря на мелькающие в окне стволы деревьев и редкие, брошенные дачи с провалившимися крышами и сгнившими теплицами. Казалось, будто они едут не в сторону черты города, а всё дальше от него. — Мы и так забрали самое дорогое, что у них было. Больше они бы не смогли дать при всём желании. — Дым стоит. — Это не дым.  — Запах отвратительный, — Витя поморщился и закрыл нижнюю половину лица ладонью. — Трава горит, — пояснил Игорь, не глядя в его сторону. — Пироманьяков развелось. — Кого? — Ну, поджигателей. — А… ну… честно говоря, я тоже огонь люблю. — Отец рассказывал, у них в Кривом Роге такой и машину свою спалил, — проигнорировал его признание Игорь. — Это как? — Ну… Поджёг траву, а тачка не завелась. Так и сгорела нахуй. — Это как? — повторно спросил Виктор, вскинув брови. — Обычно. Это мы привыкли на иномарке ездить, а жигуль иной раз просто не завестись может. Отойдет какой-нибудь контакт, и всё, блядь, не заведёшь. По крыше барабанили капли мелко моросящего дождя, в воздухе потянуло речной сыростью. — Ощущения не те, — вдруг нарушил тишину Игорь. — Вот что я думаю. — Ты о чём? Резко крутанув руль, Игорь съехал с дороги в заросли прибрежных кустов лозняка. По стеклу заскребли ветки. — Ты что думаешь, — угрожающе начал он, обернувшись к Виктору, — так можно, да? Делать вид, что ничего не было? Что один ты не при делах и чистенький, можешь своё тупое еблище кривить? — Я всё ещё не понимаю, о чем ты, — тот спокойно пожал плечами, пристально глядя на него. — Что здесь непонятного, гондон? Знаешь, для чего я съехал? Чтобы выебать тебя в задницу, блядь. — Это я понимаю, но суть твоих претензий для меня от этого не проясняется, — уголки его губ дрогнули. Он протянул ладонь к плечу Игоря, не отводя немигающего взгляда странно блестящих глаз от его лица. — Ну и мразь же ты… — с чувством прошептал тот, несколько раз наотмашь ударив его по лицу, после чего резко вцепился ему в плечи, удерживая на месте. Его глаза налились кровью. — Ну, давай, толкни меня вниз, я утяну тебя с собой. Ну, давай, сделай опять такое надменное ебало, и я тебе твою нежную шейку перегрызу. Я тебе… я тебе, блядь… А давай устроим геноцид? Устроим геноцид, но на свой лад. Восстание против рабства инстинкта размножения. Сексуальную магию оккультизма гностического толка, в ходе которой я убиваю тебя, а ты меня. — Мне больно, — голос Виктора, казалось, был вовсе лишён интонации. — Я знаю, — Игорь широко улыбнулся и потянул воротник его футболки на себя. Ткань затрещала. — Я сам сниму, не рви только, — его глаза расширились, а рот скривился, словно в дьявольской усмешке. Игорь, тяжело дыша, вцепился в его волосы. Его лоб покрылся испариной, на лице проступил лихорадочный румянец. В висках бешено стучала кровь. — Не надо… — в голосе Виктора зазвучали слезливые нотки. — Да, так лучше. Говори, говори ещё. Умоляй меня, — Игорь прижал его к себе, прижимаясь губами к шее и водя ладонью по нежной бархатистой коже спины. Виктор с трудом сдерживал слёзы, его дыхание стало быстрым и прерывистым. — Пусти меня. — Повернись. Давай, ложись. У тебя такие волосы… — он, не сдержав порыва нежности, поцеловал его в затылок. — Знаю, — свистящим шепотом сообщил Виктор, прежде чем Игорь поцеловал его в губы, подмяв под себя. Он начал в полную силу кусать его за щёки, шею и плечи, ещё больше возбуждаясь и оставляя чернеющие синяки со следами зубов. Проведя лезвием ножа под острой, выступающей лопаткой, он тут же слизал выступившие багровые капли. — Нравится тебе? Нравится? Нравится, блядь? А? Что ты, блядь, заткнулся? Нет, ты давай в астрал не уходи, ты мне нужен здесь и сейчас. Резкая, обжигающая боль лишь на мгновение завладела его сознанием, заставив сдавленно вскрикнуть. Потом Виктор лежал под ним молча и ни разу не шелохнувшись, лишь изредка отвечая глухим стоном на особенно болезненные удары или очередное особенно глубокое проникновение. — Вот об этом я и говорил. С этими мелкими гомиками было весело, но ощущения не те. А вот с тобой… Всё, блядь. Как будто это нечто большее, чем ебля. Разжав ладони, он отстранился, отпустив его. Тот никак не отреагировал. — У тебя нет салфеток? — буднично спросил Виктор. — Посмотри в бардачке. Какое-то время они молчали. — Мог бы сказать, если тебе так уж неприятно. — Я бы сказал. Толкнув дверь мыском ботинка, Игорь вышел из машины и огляделся. Дома вокруг были как на подбор: либо с окнами, заколоченными досками, либо столь ветхие, что казались давно заброшенными, однако в окнах ещё горел свет и видны были силуэты людей. Игорь замер, в одной ладони сжимая рукоятку молотка, а пальцами другой сминая тлеющий окурок. Ненависть горела в его сердце, её было так много, что, вырвись она наружу, смогла бы сжечь весь мир. На проржавевших рельсах, оставшихся ещё с времён, когда мимо этого места проходил маршрут трамвая, валялся пёс крупной породы, задушенный дамским бюстгальтером. Его глаза были вырезаны, один лежал неподалёку. Другой сжимала в кулаке девочка лет восьми, которую, пыхтя, насиловал потерявший человеческий вид алкаш. На его кителе, надетом поверх покрытой жирными пятнами майки, задорно бренчали ордена и медали. Лицо девочки приняло синеватый оттенок, ее глаза, пустые и мёртвые, смотрели в серое низкое небо. Улица была завалена грудами мусора: везде осколки бутылок, окурки, фантики, использованные презервативы, прохудившаяся обувь и остатки одежды. Наспех закрытые фанерой дыры разбитой витрины ларька. Один пьяный мужчина лежал на поддоне возле него, а другой, похожий скорее на труп, чем на живого человека, полз по асфальту, выпучив остекленевшие глаза, его синий и толстый язык вываливался из потрескавшихся губ, по подбородку стекали струйки пены… Его череп так хорошо просматривался сквозь сплетение набухших вен, что он вполне мог бы подрабатывать в качестве анатомического пособия для студентов. И вот он остановился и ткнулся носом в асфальт, на его штанах расплылось мокрое пятно. Надписи на стенах, которые считались декоративным элементом для этих домов, носили чудовищный характер, и попадались там вещи совершенно отвратительные и патологические — вроде призывов закапывать детей заживо, бить беременных женщин сапогами в живот и пропаганды самоубийств, копрофилии и каннибализма. Бесформенная груда стонущих голых тел, извивающихся, как дождевые черви, перерубленные пополам, увеличивалась. Ручейки крови, бурля и пузырясь, бежали меж выбоин асфальта, собираясь в одну глубокую лужу. Багровые капли одна за другой падали с неба, черепа один за другим разбивались в труху, глаза вываливались из глазниц, вылетали обломки зубов, искривлялись в беззвучном вопле рты… — Что с тобой? — Виктор тронул его за плечо. — Обернись ко мне. Игорь моргнул, встряхнув головой, и швырнул под ноги окурок. Вокруг не было ничего, кроме леса и абсолютно пустой дороги, простирающейся вдаль. — Ну, что такое? — шептали его губы, почти касаясь мочки уха. Обернувшись, он увидел в ладони Виктора вырезанный с живота Андрея Сидака кусок мяса, аккуратно завёрнутый в чистый и отглаженный носовой платочек.