Так завещал Шекспир

- В какой момент мы все облажались? Когда все пошло не так? -С самого начала.

Декабрь, 1997 года Большой зал гудел от перешептываний, словно огромный улей: гриффиндорцы, самые громкие из всех, вовсю рассуждали о том, что же именно им собирались поведать, иногда прерываясь на приступы смеха, рейвенкловцы с хаффлпавцами мирно переговаривались между собой в большинстве своем на отстраненные темы, даже слизеринцы перекидывались друг с другом многозначительными взглядами, понятными только им самим. Еще с утра Дамблдор заявил, что вечером сделает важное объявление, поэтому к началу ужина явились, кажется, абсолютно все ученики, словно в первый учебный день. Директор, видя такую шумиху, встал со своего места и направился к трибуне. Вдруг из зала, предположительно со стола факультета красно-золотых, донеслась слишком громко сказанная фраза: – Надеюсь, в этот раз обойдемся без пафосных речей, – усмехнувшись такой дерзости, глава школы произнес: – Не волнуйтесь сегодня, я буду краток, - среди учеников прокатились смешки. – В этом году, на Рождество мы решили сделать кое-что необычное – двое учеников предложили поставить пьесу. Объявление со всеми подробностями появиться на двери Большого зала к завтраку. Наслаждайтесь вашим ужином. Ажиотаж доносился с каждого уголка помещения, ведь все считали своим долгом обсудить эту новость: глаза рейвенкловцев пылали огнем нетерпения, пока они, эмоционально размахивая руками, беседовали с не менее заинтересованными хаффлпавцами, стол гриффиндорцев превратился в неразборчивый, радостно-поддерживающий эту идею галдеж, и лишь недовольные лица слизеринцев выдавали их отношение к этому любительскому театру. Завтрак тоже начался с объявления, а если точнее, то с вывешенного на двери трапезной листа пергамента, возле которого уже собралась немалая толпа. «Все ученики пятого, шестого и седьмого курсов, кто хочет принять участие в постановке, подготовьте небольшой отрывок из произведений Уильяма Шекспира. Третьекурсники и четверокурсники смогут выступить массовкой, набор которой откроется после набора основного состава. Пробы пройдут 10 декабря в 10:00 в Большом зале. Для записи на пробы обращаться к ученице седьмого курса гриффиндора Лили Эванс, для записи на помощь в приготовлении декораций и костюмов обращаться к ученику седьмого курса гриффиндора Ремусу Люпину. Репетиции начнутся 12 декабря и продляться до 21 декабря включительно. Пьеса Уильяма Шекспира ‘‘Сон в летнюю ночь’’ будет поставлена 22 декабря в 19:00 в Большом зале. За книгами, для изучения отрывка, обращаться библиотеку к мадам Пинс.» Внутри же самого помещения царила полная неразбериха: к львиному столу выстроилась длиннющая очередь, состоящая из, кажется всего факультета воронов, прослывшим самым творческим, немногим меньшим представителями барсуков и даже парочкой змей – видимо, честолюбие оказалось сильнее их нелюбви к самодеятельности. Огненно рыжая девушка и светловолосый немного зажатый парень, непривыкший к такому количеству внимания, непрерывно строчили в своих пергаментах, постоянно пополняя списки, так что учителям пришлось разгонять желающих обратно по столам, чтобы дать им небольшую передышку. Судя по количеству исписанных листов, желающих было не мало –как на участие в пьесе, так и на помощь в приготовлении реквизита. Возможно, это могло стать новой школьной традицией. 10 декабря 1977 года Большой зал преобразился: помост, на котором, во время приемов пищи восседают учителя, был освобожден для создания видимости сцены, а сами предметы мебели были спущены и поставлены перед ним. Теперь на них сидели Филиус Флитвик, Миневра Макгонагалл, Гораций Слизнорт, а также Лили Эванс и Ремус Люпин, те самые гриффиндорцы, которые подали идею Дамблдору насчет художественной самодеятельности. Стол перед ними был завален кучками пергаментов, перьями, чернильницами и, конечно же, книгами. Ученики, пришедшие на пробы, располагались за факультетскими столами, оставшимися не тронутыми. Отовсюду слышалось бубнение, разговоры и тихий смех. Тем, кто выходил на сцену, полагалось называть свое имя, курс, факультет и название произведения, откуда был взят отрывок. Кто-то выступал один, некоторые парой или маленькими группками, разыгрывая целые сценки, не прекращалось цитирование ‘‘Ромео и Джульетта’’, ‘‘Отелло’’, ‘‘Гамлет’’, ‘‘Укрощение строптивой’’, ‘‘Макбет’’, ‘‘Сон в летнюю ночь’’, ‘‘Как вам это понравится’’, ‘‘Много шума из ничего’’, кто-то даже замахнулся на ‘‘Король Лир’’. Учителя внимательно слушали, изредка кивая, делая пометки в своих пергаментах, понятные только им самим: чьи-то имена вычеркивались, другие обводились в круг, а над третьими ставились знаки вопроса, при этом к каждому приписывались пару фраз и/или предполагаемая роль. К одиннадцати на импровизированную сцену вышли двое парней с красными галстуками, изо всех сил придавая своему лицу серьезности. Ученики, до этого не обращавшие ни на кого внимания, с интересом подняли глаза – шоу началось. –Джеймс Поттер, гриффиндор, седьмой курс и Сириус Блэк , гриффиндор, седьмой курс – Лили и Ремус синхронно вздохнули, а профессор Макгонагалл удивленно подняла брови . – Отрывок из ‘‘Ромео и Джульетта’’ –«Что ж за горе длит часы Ромео?»– Сириус. –«Отсутствие того, что бы могло Их сделать краткими».– Джеймс. – «Виной – любовь?»– Сириус. – «Нет!»– Джеймс. –«Не любовь?»– Сириус. –«Да. Нелюбовь ко мне Возлюбленной». –Джеймс. Сириус попытался замаскировать прорывавшийся смешок кашлем, напустив на себя серьезный вид, взглянул на своего визави, который давил в себе попытки расхохотаться во все горло. – «Увы! Зачем любовь, Что так красива и нежна на вид, На деле так жестока и сурова?» –Сириус. – «Увы, любовь желанные пути Умеет и без глаз себе найти! — Где нам обедать? Что здесь был за шум? Не стоит отвечать – я сам всё слышал. Страшна здесь ненависть; любовь страшнее! О гнев любви! О ненависти нежность! Из ничего рождённая безбрежность! О тягость лёгкости, смысл пустоты! Бесформенный хаос прекрасных форм, Свинцовый пух и ледяное пламя, Недуг целебный, дым, блестящий ярко, Бессонный сон, как будто и не сон! Такой любовью дух мой поражён. Смеёшься ты?»– Джеймс. Из зала послышались красноречивые вздохи особо впечатлительных. Сами же парни в этот момент давили смех и безуспешно пытались придать многострадальный вид, но их это нескольким образом не смущало, так что выступление продолжалось. –«Нет, брат, – скорее плачу». – Сириус. –«Сердечный друг, о чём?»– Джеймс. –«О сердце друга.– И, пропустив некоторую часть текста Джеймса, он продолжил –Скажи серьёзно мне: кого ты любишь?»– Сириус. –«Сказать со стоном?»– Джеймс. –«Но к чему тут стон? Скажи, в кого влюблён?»– Сириус. –«Вели больному сделать завещанье — Как будет больно это пожеланье! Серьёзно, брат, я в женщину влюблён».– Джеймс. Открыв рот для того, чтобы произнести свою реплику Сириус, не выдержав, абсолютно беспардонно заржал. Джеймс во спасение ситуации захватил своего друга и утащил их обоих со сцены, заражая смехом, кажется весь зал. Улыбались даже профессора, а Лили, прикрывшись длинными, рыжими волосами и закрыв лицо руками, сортрясалась в приступе беззвучного смеха, в то время как Ремус сидел с мягкой улыбкой и выражением лица «ну что ты с них возьмешь». Отсмеявшись, было решено продолжать. Через четверть часа после нескончаемого потока рейвенкловцев, хаффлпавцев, некоторые, из которых решили процитировать сонеты, а так же любящих трагедии слизеринцев, которых оказалось больше, чем можно рассчитывать, на сцене появился один из представителей зелено-серебристого факультета. – Эйвери, седьмой курс, слизерин. Отрывок из ‘‘Юлий Цезарь’’. Он встал немного полуоборотом, горделиво вздернув подбородок, и направив свой взгляд куда-то вглубь, ближе к дверям, словно император, разговаривающий с подданными. Ладный разворот плеч и легкий полумрак придавали ему вид могущества, а тот холодный голос, с которым он говорил, больше подходил для объявления смертной казни. – «Тебя предупредить я должен, Цимбер, Что подлое твое низкопоклонство И ползанье прийтись по вкусу могут Обыкновенному лишь человеку, Что может изменять свои решенья, Их превращая в детский произвол. Не думай, что и Цезарь так безумен, Что средствами, достойными глупцов, Слащавыми и льстивыми речами, Поклонами и ласкою собачьей Его умаслить можешь. Брат твой изгнан Законно. Если ты колена гнешь И жалко льстишь, чтоб я простил его, - Тебя, как пса, отталкиваю я. Не может Цезарь быть несправедливым И без причин решенья не изменит». Голос Эйвери резко стал жестче, а взгляд с выскомерно-раслабленного сменился на гневный – теперь, кажется, сама его поза выражала некую воинственность, что одновременно захватывало и пугало. – «Будь я подобен вам, я уступил бы. Смягчиться может тот, кто сам способен Себе просить смягченья у других; Но неизменен я, как неизменна Полярная звезда: она недвижна - И в целом небе нет подобной ей. На небе много звезд; их всех не счесть, И все они блестят и все мерцают, Но лишь одна не изменяет места. Так и людей живет на свете много; Но люди - плоть и кровь, а потому Они и переменчивы, и слабы. Меж ними знаю я лишь одного, Который чужд минутных колебаний» И вечно неизменен, - это я». Он перевел свой взгляд на сидящих впереди, словно требуя возразить ему, а после продолжил, звуча будто раскат грома надвигающейся бури: – «Решив изгнанье Цимбера однажды, Не изменю я этого решенья... Даже Брут напрасно Передо мной колени преклонил». Все сидели неожиданно притихшие – тишина, прерываемая лишь тихими вдохами, была густая и липкая, словно утренний туман, что клубится над гладью Черного озера, казалось, замерло само время, пока кто-то из впереди сидящих не произнес: – «Вы, руки, говорите за меня!» Эйвери резко оторвался от созерцания передних рядов и медленно обвел глазами зал, задержавшись взглядом на одном представителе львиного факультета – Питере Петтигрю, почему-то сидевшему в слегка отдалении от своей компании, не принимая участия в общем веселье. Слизеринецзаглянув ему в глаза и, нацепив на лицо ухмылку, пониженным, слегка хриплым голосом, будто это было зловещее предзнаменование, произнес: – «И ты, о Брут?»