опечаленно невинный.

      У Брайана всегда отрезвляюще холодные пальцы. Тед чувствовал это всегда: когда кудрявый заламывал ему руку, когда бил по лицу, когда большим пальцем размазывал кровь по щеке, цепляясь ладонью за его лицо, когда касался шеи или живота. Но он и вовсе забыл, какими холодными у Брайана бывают губы. Моран чувствует каждое движение, как парень сначала прижимается плотно к губам, потом осторожно кусает за нижнюю, скользит языком по верхней и тут же неловко отстраняется, чтобы тяжело, с придыханием выдохнуть. Теодор слышит все это, ведь в этот момент у Захарии уже перехватывает дыхание и он заходится во вздохе, прикрывая глаза. Теодор тут же вспоминает, как все это происходило лет пять назад.       Брайан все так же выглядит опечаленно невинным, Тео все так же ведет после сдавленного стона и он прижимает его ближе, как можно ближе, хватается руками за талию и впивается в холодные губы. Но только на этот раз Оутис разрывает поцелуй, с глухим рыком нависает над ним. Да, они опять дрались, в этот раз даже не пьяные — просто опять вспомнили былое и как-то резко сцепились. Почему? Теда дернуло за язык напомнить Брайану, какой же он иногда кретин. Напомнить, что ему больно и Брай к этому сам же причастен. Тогда в его янтарных глазах будто что-то вспыхнуло, а сейчас уже угасло. Угасло еще в тот момент, когда они опрокинули столик и разбили часы, этого уже не было, когда Захария последний раз ударил Теодора по лицу, нависая над ним, устроившись у него на бедрах. Кажется, в этот момент Брайан сам и поцеловал его, обхватив лицо холодными руками.       А потом эти холодные губы.       Моран прекрасно помнит, как в такие моменты между ними будто воздух трещит. Сейчас так же, но Брайан сопротивляется. Причем усиленно, потому что дрожащие колени этого дурака всегда выдавали.       — Черт. Черт. Черт! — последнее получается слишком громко, ведь Оутис бьет рукой по полу рядом с плечом ирландца. — Что я вообще творю, ты же отбитый ублюдок…       Тед видит, как парень зарывается в свои волосы, как его очки съезжают на нос, а глаза краснеют. Последнее он видит мимолетно, ведь Захария тут же их закрывает, сжимает тонкими сбитыми пальцами волосы и снова заходится во вздохе, напоминающем стон. Приходится приподняться на локте, сокращая ненавистное расстояние. Если бы Теодор не знал человека напротив, он бы подумал, что он его напугал, что все это была его ошибка. Но он отлично знал Брайана, знал эту дрожь и что это не первый раз. Не первый раз, когда он сидит у него на бедрах, не первый раз, когда прижимался грудью к его груди, ощущая чужое тепло. Оутис боится, но не Тео — себя и своей треклятой бури в душе, и ему это уже порядком надоело. Он знает — тот хочет до него дотронуться, он дотрагивается из раза в раз, ему самому все это нужно, просто принципы важнее. Есть ли у Теда сейчас принципы?       Только один. И на нем сидит его бывший.       — Слушай, ты меня уже заебал, — Моран устало выдыхает через нос, скользит правой рукой по левому бедру парня, снова ощущает его дрожь. Брайан издает сладкий вздох, немного хриплый и короткий. Снова будто задыхается, снова Моран уже это все слышал, поэтому в низу живота по-особому сладко тянет. — Просто заткнись, Захария, а завтра я обязательно снова буду отбитым ублюдком. Специально для тебя.       Теодор свободной рукой прижимается к кудрявому, прильнув губами к его шее, прихватывая тонкую белую кожу, впиваясь пальцами в кожу на ребрах и оглаживая большим пальцем внутреннюю сторону левого бедра. И Брайан в ответ льнет к нему ближе, блаженно стонет над ухом, на плечах и голове снова ощущаются холодные пальцы, а дрожь в коленях становится все сильнее и сильнее. Тед движется выше по шее, облизывает мочку, ведет губами по завитку уха, тяжело выдыхая.       — Но только чур не пиздеть, что тебе не понравилось.