что скрывают двери шкафа.

      Последнее, что помнит Феликс — это как в порыве страсти или пьяного веселья они с Теодором почти подрались в баре. А потом, кажется, где-то на улице еще и разбили бутылкой окно. «Мелкое хулиганство», как сказал констебль, вот только в участок привез и в клетке закрыл. Сатклифф зарывается в сухие бледно-голубые волосы, пропускает их сквозь пальцы. Краска медленно смывалась, амплуа самого популярного панка в постели и правда превращалось в простого хулигана и пьяницу. Цвет надо обновлять, еще отдыхать и пить-курить поменьше — все же это вредит здоровью, это Феля знал как врач. На которого он все еще учился. Глаза парня гуляют по камере, а сам он широко улыбается, когда видит кислую мину Теда. О, на Тео вообще лица не было.       — Да ладно тебе, просидим здесь до утра, подумаем над поведением, а потом — отсыхать по домам, — Феликс старается заглянуть другу в глаза и тот даже поворачивается к нему. Однако взгляд Морана настолько свиреп и тосклив, что самому хочется отвернуться, — все равно никто за нас выкуп не заплатит.       Но Тед в лице не меняется, скорее напрягается еще больше, сжимает руки на плечах и тяжело вздыхает. Фель тоже хмурится, но лишь для вида, чтобы выглядеть более внушительно во время своих раздумий. Даже несмотря на то, что они оба были очень пьяны, он понимал — Моран не просто не рад здесь находиться, а, скорее всего, чего-то ждет или даже боится. Ха, боится? Чего вообще этот ирландец может бояться? Чужая душа — потемки, и Теодор не был исключением, его душа была вообще кромешной тьмой. Феликс ничего не знал о своем новом друге, с которым пил уже почти месяц. В таких случаях Брайан говорил, что Сатклифф наивный, раз считает подобных людей друзьями. Нет, другой его лучший друг не знал этого парня лично, но, честно, Феликс не мог молчать, он постоянно рассказывал о любых своих приключениях. И реакция Брайана всегда была одинаковая: «Он ничего тебе о себе не рассказывает и ты называешь его другом?». У Брайана были права так говорить, потому что он доверяет единицам, потому что его предали, потому что, по мнению Сатклиффа как врача, у его лучшего друга проблемы. Но был ли прав Оутис? В целом — да, но такой рациональный и скептичный подход ломал все веселье! Не хотелось ли Феликсу узнать о Теде больше? Конечно, хотелось, он и сам порой думал, что такие недомолвки могут обернуться большими проблемами для него самого — может, Моран толкает кокаин, а потом подставит Фелю. А он не хочет. Значит, нужно как-то это исправлять. Может, даже напрямую спросить.       — Что ты сидишь, будто дома тебя ждет казнь? Что, Моран, неужели родители тебя в угол поставят? — он смеется, пододвигается ближе и бьет своим острым локтем в плечо другу. Тео понуро смотрит на него и не отвечает сразу.       — Нет, не родители… Слушай, тебе какая, блядь, разница? — ругается в своей привычной манере Теодор, — лучше бы подумал, как ты будешь отсюда выбираться. Сатклифф глухо смеется, и смех его перерастает в гортанный гогот.       — А тебе уже выбираться не надо, мой дорогой? Мы тут минут двадцать, а у тебя уже настолько депрессивный настрой? — Феликс наклоняется вперед, снова заглядывает в понурое лицо, а сам улыбается, словно чеширский кот. — Или ты себя жертвой чувствуешь? Можем об этом поговорить.       Тед громко вздыхает, почти рычит, закатывает глаза и тут же на лбу появляется небольшая складка. Сразу понятно, он раздражен, но только причину найти не получается. Не может же шутка так сильно вывести его из себя? Или может? Они же все-таки пьяны.       — Сатклифф, какого хуя ты мне диагнозы ставишь? Я же, вроде, в камере, а не на приеме, — острит Моран и отворачивается совсем. Да, разговор не вышел, только если сейчас парень не начнет докапываться до друга, рискуя целостностью своего лица. Хотя, даже если и рискнет, нужных плодов это не даст: прибежит констебль и тут же рассадит их по разным камерам, а там уже и не поговоришь. Сейчас можно просто переждать, помолчать еще немного и попытаться вновь. Но, если честно, Феликс не знал, с какой стороны подойти. Развязать язык и заставить говорить о своих чувствах — это не затащить в кровать. Плотские желания — это одно, лезть в душу для этого не обязательно, но тут ситуация другая. Зацепиться просто не за что, ведь Фель ничего не знает о Тео. Личного или хотя бы где и на кого он учится. Сатклифф от этого даже сам раздраженно вздыхает.       Складывается впечатление, что жертва теперь он, причем своя же собственная.       Из коридора слышны голоса, напряженные и тяжелые. Кажется, кто-то пытается говорить тихо, но из-за низкого голоса лишь создает гул в пустых помещениях. Следом шаги, и сначала появляется констебль, а затем — неизвестный мужчина. Последний интуитивно напоминал кого-то, хоть и выглядел слишком состоятельным, не как кто-либо из знакомых Феликса. На нем была черная водолазка с высоким воротом, синий костюм с белыми линиями, что образовывали клетку, черные начищенные оксфорды и на руке что-то блестело, наверняка часы. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на лицо. Острый нос и тяжелая нижняя челюсть, пронзительный взгляд голубых глаз колет куда-то внутрь, а зачесанные светлые волосы все норовят упасть на лоб. Феликс поднимается, а за ним следом и Теодор, который поник еще больше, помрачнел. Хватает одного взгляда, чтобы пазл в пьяной и бедовой голове Сатклиффа начал складываться.       — Мистер Моран, на выход, — сухо давит из себя работник участка и открывает дверь. «Друг» выходит из камер и оборачивается только уже за спиной незнакомца, который — как кстати — был с ним одного роста и телосложения, но все же упавшие на лоб волосы сделали их совершенно похожими в свете тусклой лампы.       — Ах вот о чем ты, — тихо говорит Феликс, закусывает губу почти до боли, ощущая, как раздражение смешивается со злобой в гремучий коктейль, заставляет тяжело дышать и до хруста суставов сжимать руки. Его слова для всех теряются в грохоте закрывающейся двери и глухих шагах, а злоба так сильно подпирает к горлу, что Феликс чувствует тошноту. Хочется ударить по решетке, но он всего лишь выдыхает, давит себе на глаза вместо того, чтобы просто их потереть и в уме считает до десяти, вставляя мат через каждое число. Стоит он так посреди камеры, как ему кажется, долго. Становится совсем тихо.       — Констебль? — парень подходит к решетке и облокачивается на нее рукой, старается выглянуть в коридор, насколько это возможно, — Можно позвонить?       Теперь в бедовой голове Феликса лишь одна мысль: как он будет возвращать своему лучшему другу деньги за свой выкуп? Черт его знает, но Брайан точно за ним приедет.