Случай у водонапорной башни

Надрывно и протяжно гудели поезда. Вагоны товарняков и редких пригородных электричек со свистом проносились вдалеке, дребезжа, будто жестяное ведро, в которое сыпанули пригоршню гвоздей. Тянулась вдоль горизонта бледная розовая полоска, но у самой земли небо оставалось изжелта-непрозрачным. Поверхности затянутого ряской пруда, который они переходили по обветшалому от времени мостику, коснулись первые слабые лучи солнца. Сдавленное землей и небом, беспомощно задыхалось августовское утро. Глухо и тяжко стонала земля, с каждым вздохом выплевывая из своих недр волны острых и жгучих песчинок, впивавшихся в лица. — Смотри, утки! — восторженно воскликнула Полина Алексиевич, бойкая и жизнерадостная восьмиклассница с на удивление миловидным лицом и фигурой, лишенной подростковой угловатости. — Вон там, видишь? Ой! Лебеди! Пестря синими и зелеными боками, утки сгрудились возле противоположного каменистого берега. Серые и невзрачные лебеди-подростки медленно и величественно проплывали мимо нависающих над водой ветвей ивы. Некоторые из них выходили на сушу, по-куриному нелепо переваливаясь на коротких перепончатых лапках, заставляя глаза Полины восторженно блестеть. Сухим смешком пробежал по листьям ветер. Волосы Полины золотистым облачком-ореолом светились вокруг нежного и чистого лица с четкой линией трогательного девичьего профиля и трепетным очертанием губ. Поступь её шагов была легка и упруга, тело стройно и гибко. Переливы её голоса звенели, будто ручей тихой весенней ночью. — Ну и что? Птицы как птицы… — не разделил ее восторга Сережа Надежин. — Да как же ты не понимаешь! — девочка всплеснула руками и нахмурилась, отчего стала до смешного мила. — Смотри, смотри, какие они красивые! — Мне кажется, мы заблудились, — Сережа нервно огляделся. За мостом раскинулось огромное поле, заросшее осокой, по высоте доходившей взрослому человеку до пояса, и густой сосновый перелесок с ковром из репьев и валежника. — У шамана три руки и крыло из-за плеча… Мама каждый раз, когда по радио слышит, шутит в духе «и то он не комплексует, не то что ты». А мне кажется, там какой-то смысл есть, не лежащий на поверхности… — Помолчи. Слышишь? Там ж/д станция, сможем сесть на электричку. Можно не переживать, — с видимым облегчением отозвался Сережа. — А я и не переживала! — воскликнула Полина, сбросив со лба пышную светлую прядь. — Это очень здорово, что мы сюда забрели! Посмотри, как здесь красиво! У меня сначала было такое дурное предчувствие… Ну, я говорила. У меня такой дурацкий характер, вообще целый день проплакать могу — а почему, сама не знаю. Вот… Как сейчас: мне так страшно было, когда думала, что заблудилась — а посмотри, как все вышло! Они шли вдоль маленьких эйфелевых башенок линий электропередач, продираясь сквозь заросли гибких длинных ветвей прибрежных кустов. Облака над горизонтом налились бледно-голубым и потяжелели. — Ты смотрел фильм «Маленькая Вера»? — Нет. В овраге они заметили нечто странное: фигуру, близкую к ромбу, сложенную из бетонных брусков, прикрепленных к проржавевшей металлической основе. Сережа подметил про себя, что можно в дальнейшем запомнить её, как ориентир. За ней, в просветах между густой кроной кривых сосен, виднелась водонапорная башня из кроваво-красного кирпича. Слышались голоса, смешки, треск костра. Спотыкаясь и растопырив руки в тщетной попытке удержать равновесие, Полина спустилась по пологому склону на выпуклой стороне речной излучины и, раздвинув руками колючие ветки шиповника, не сдержала удивленного возгласа. В ноздри ударил резкий запах чего-то токсичного, навроде краски. На поваленной бетонной стеле, накрытой несколькими кусками пенопласта, сидели трое парней примерно их возраста. Четвертый лежал на земле, совсем близко к костру. Один из сидящих прижимал ко рту целлофановый пакет, который то надувался, то съёживался. — Что он делает? — Клей нюхает, — вмиг помрачнел Сережа. — Пошли-ка отсюда. Но тут один из них обернулся на шорох веток и замер, пристально глядя в сторону источника шума. Решив, что стоять в кустах, будто подглядывая, — нелепо и унизительно, Полина вышла из шиповниковых зарослей. — Полина! — гневно зашептал Сережа. — Куда ты пошла?! — АХ ТЫ СУКА ЕБАНАЯ! — донесся до них исступленный вопль, полный звериной ярости. Парень, ранее лежавший на земле, теперь поднялся на ноги и с лицом, перекошенным жуткой гримасой, стоял прямо напротив них. У него была татуировка в виде египетского анха на шее. Дальнейших действий, вопреки их опасениям, он не предпринял, — попросту, мгновенно успокоившись, свалился обратно в траву с неестественным, истерическим смехом. Теперь, вблизи, Полина могла рассмотреть его получше. Он был одет в ярко-красную ветровку поверх вельветовой водолазки под горло, джинсы и армейские ботинки. Лицо же было, хоть и выразительное, но до странного не запоминающееся, — в памяти отпечатались только волнистые русые волосы и длинный орлиный нос. Он явно был постарше остальных: ему было лет пятнадцать, или даже больше. — Не бойся, он так со всеми здоровается, — отозвался один из сидящих на бетонной стеле. Несмотря на, казалось бы, явную цель сгладить недоразумение, — что-то настораживало в одном только тоне его голоса. Что-то было «не так». Внешность тоже казалась отталкивающей: высокий рост, худоба, овальное лицо с ржавыми пятнами веснушек, мелкими острыми чертами, тонкой бледной линией бескровных губ и карими, сейчас несколько воспаленными глазами, похожими на каких-то отвратительных жуков. — Ну да, — смущенно добавил другой, сидящий по левую руку от него. — Извините. Он был смуглый и черноволосый, а большего было и не разглядеть, — он почему-то упорно отворачивал лицо и смотрел куда-то в сторону. Тот, что с пакетом, их появление и вовсе проигнорировал. — Вы заблудились? — спросил лежавший на земле. — Да, вроде того, — обрадованно согласилась Полина. — Может, назоветесь, что ли… Сколько вам ле-ет? — Гумыч, чё доебался? — веснушчатый закатил глаза. — Тринадцать, — растерянно пробормотала Полина. И добавила до нелепого дружелюбно: — Меня Полина зовут, а его Сережа. — У, мелкота… — хохотнул Гумыч. Сережа незаметно ткнул ее локтем в бок. Она тут же мысленно одернула себя — незачем было сообщать незнакомцам какую-либо информацию о себе. Было на удивление тихо. Только слабый ветерок еле шевелил сухую, уже перестоявшую траву. Вокруг были разбросаны пустые бутылки и тюбики из-под клея. — Зови меня Фриц, — какое-то время помолчав, выдал веснушчатый. — Почему так? — севшим голосом спросила Полина. — Да так. Долгая история, — у него, как и у Гумыча, был лениво-подробный южный акцент, дающий любым словам из его уст снисходительно-презрительный окрас. — Заблудились, значит, — зловеще произнес тот, что с пакетом, наконец обратив на них внимание. У него были совсем светлые, почти что соломенного оттенка волосы, когда-то подстриженные коротко, на военный манер, а теперь немного отросшие — на лоб и виски падали полупрозрачные пряди. Лицо у него было не то чтоб неприятное. Какое-то холодноватое. А еще у него был слегка покрасневший и явно воспаленный нос, из-за чего он тяжело и прерывисто дышал, периодически морщась. — Отсюда можно на электричке уехать? — Сережа неопределенно махнул рукой в сторону, где, по его мнению, должна была находиться железнодорожная станция. — Можно. А где живете, Слав? — Сережа. — Где живете? — проигнорировал он поправку. — Ну… На Сагайдачного, — пробормотала Полина. Сережа бросил на нее гневный взгляд, она стыдливо потупилась. Выдавать подобные сведения подобным людям было, по меньшей мере, глупо с ее стороны, но слишком силен был её страх разозлить новых знакомых и пойти на конфликт, чтобы перечить им. — Во-от как… — Мы, наверное, пойдем, — твердо сказал Сережа. — Да ладно… — прищурился Фриц. — Вы же замерзли, посидите хоть, погрейтесь. Полине стало не по себе. Желудок сжало болезненным спазмом, будто она проглотила огромный кусок льда. Парни все же были странные. Их движения были суетливыми, по-пьяному утрированными и резкими, смех — дерганым и неестественным, как и фразы, которые разобрать можно было не всегда. Стараясь не подавать виду, что напугана, она осторожно присела на покрытый пенопластом край стелы. — Ты… ты смотрел фильм «Маленькая Вера»? — осипшим от волнения голосом она задала смуглому, который до этого момента молчал и отворачивался, наверное, самый неуместный и дурацкий вопрос на свете. — Смотрел, — с нервным смешком ответил он, перестав отводить взгляд. У него было приятное, какое-то полудетское лицо, тёмные вьющиеся волосы, изящная шея и бархатные брови, похожие на шмелиную шерсть. — Ну, как по мне, его художественная ценность вообще сомнительна. — В то время это было, ну… произвело эффект разорвавшейся бомбы, — Полина ощутила, что успокаивается. — Как первый фильм о кризисе советской семьи во всех проявлениях. — Да не первый уж точно… Как олицетворение эпохи он, может, и хорош, но все равно… Пичул, как по мне, — типичный одноразовый режиссер-провокатор. Вот ты можешь вспомнить какие-нибудь его фильмы, о которых бы говорили? Так, навскидку. — Полин, может, мы уже пойдем? — с ощутимым напряжением в голосе обратился к ней Сережа. — Подожди, так невежливо, — отмахнулась от него Полина. — Как тебя зовут? Ну, как к тебе обращаться? — Ну, Витя, — с явной неохотой процедил смуглый сквозь зубы. — Неважно это. А если говорить о духовном кризисе и кризисе официальной идеологии, как его предтече… Ты читала «Чевенгур» Платонова? Или «Котлован»… — Ой, началось. Ты читал то, не читал это… — самый пугающий из них, который еще никак не назвался, надменно скривился. — Ненавижу эту хуйню. Ты только вдумайся, какой бред. Какие-то недоноски из числа типа «цвета нации» обросли жиром и от скуки вылили свои фантазии на бумагу, их дегенеративные вырожденцы-друганы заочно это похвалили — и теперь, спустя хер знает сколько лет, ты обязан потратить полжизни на ознакомление с их пиздомутью. И если ты знаешь их чуть меньше, чем положено, ты автоматически приравниваешься к недочеловеку. Им, вообще, очень хорошо было в то время жить. Большая часть страны опущена ниже плинтуса, даже читать и писать не умеет, а горстка «лучших людей страны» шикует и радуется жизни, восхищается там писаниной всяких поэтишек, пляшет на балах и говорит, что мир прекрасен… — Ну, я бы Платонова к классике не причислял, — дождавшись окончания пламенного спича, улыбнулся Витя. В ответ друг шлепнул его ладонью по затылку, но не больно, а как-то покровительственно. — А кто-нибудь знает, что вы здесь? — они с Фрицем переглянулись. — Нет, — ляпнула Полина. Сейчас, с застывшей в широко распахнутых глазах тревогой и кругловатым (но это от природы) лицом, она еще больше походила на Бетти Буп. — Так здесь совсем рядом железнодорожная станция, да? — слегка дрогнувшим голосом спросил Сережа. Ситуация ему нравилась все меньше. — Да, — Фриц улыбнулся так широко, что, казалось, у него вот-вот треснут щеки и лицо просто-напросто расползется по швам. Витя с явным неудовольствием нахмурился и снова отвел взгляд. — Нам надо торопиться, а то мы совсем не уедем. — Ну, попробуйте, — Гумыч засмеялся так сипло и обрывисто, словно его пнули в грудь кованым сапогом. Он был весь в земле, мусоре и налипших на одежду и волосы травинках, но ему было плевать. — Гуд лак, kiddie, ведь это гетто, друг… Мы все в гетто… — Гумыч, заткни ебало, — лениво махнул на него рукой светленький с глазами-льдинками. Сейчас в его облике сквозило какое-то цезаревское высокомерие. — Что-то не так? — с нотками раздражения в голосе спросил Сережа. — Угу, — мрачно согласился Витя. — Да еще как. — Заброшена станция, — наконец снисходительно пояснил тот, что, судя по его поведению, имел претензии на лидерство. — Лет пять уж электрички там не останавливаются. — Как? — упавшим голосом переспросил Сережа. — Это Кольцовка? — Нижнеднепровье, — еще более мрачно ответил Витя, за что получил еще один шлепок по затылку. — Там одни товарняки ездят, и то не остановятся, хоть под состав кидайся, — злорадно припечатал Фриц. — Так ты же сказал… — опешил Сережа. — Ну, соврал. Прощения не прошу, — светленький криво улыбнулся. — Но как-то отсюда до Амура можно добраться? — не сдавался Сережа. — Только если через м… — начал Витя, но, получив болезненный тычок под ребра, умолк на полуслове. — Ладно. Мы тогда как-нибудь вдоль путей доберемся. Полин, пойдем, — Сережа нервно повел плечами. — А кто вас отпускал-то? — перевел на них взгляд «цезарь». Полина попыталась улыбнуться, надеясь, что тот просто неудачно пошутил, но на деле вся сжалась от одной мысли о том, что ситуация может выйти из-под контроля. Сердце у нее упало и замерло в страшной тревоге. — Игорь, не начинай, — Витя досадливо поморщился. — Пусть идут. — А нахуя ты мое имя-то называешь, а? — Игорь снова ткнул его под ребра, но какой-либо обеспокоенности или раздражения в интонации его голоса не звучало. — Мы уходим. — А что такое, мы недостойны вашего общества? — Фриц состроил карикатурно-печальное выражение лица. — Вы как-то глупо себя ведете. При чем тут «недостойны»… — Ты нас тупыми, что ли, назвал? Какое неуважение, вы только посмотрите! — зацокал языком Фриц. — Это так оставлять нельзя. Гумыч поправил воображаемый галстук и дёрнул шеей. Полина узнала это движение: оно было заимствовано из фильма «Корона Российской империи». Сейчас оно показалось ей настолько неуместным, насколько это вообще было возможно. — Я такого не говорил, — поспешно возразил Сережа. Ему тоже не хотелось конфликта. — Я просто сказал, что нам пора. — Нет, ты ясно дал понять, что считаешь нас тупыми и недалекими. — Я этого не говорил! — Нет, ты сказал, это твои слова! — А ты хуй у белки видел? — вклинился в разговор Гумыч. — Полин, пошли! — Что, мы недостойны общества таких важных персон, да? — Игорь вскочил на ноги и в несколько шагов подскочил к Сереже, глядя с тяжелой, зловещей пристальностью. Ему стало еще больше не по себе, — тот был значительно крупнее и шире в плечах, и в нем можно было угадать значительную физическую силу, так что в случае драки шансов на победу у Сережи было крайне мало. — Нет, нам пора… домой. Нас ждут. — Никто вас не ждет, все сдохли, — на одном дыхании отбрил Игорь, как-то воспаленно и злобно засмеявшись. — Ладно, ты вали, а она пусть останется, — Фриц, на секунду бросив взгляд на Игоря, схватил Полину за воротник и потянул на себя. Та взвизгнула. — Сережа! Сережа, пожалуйста, скажи им! — Мы уходим домой, вместе. Я и она. Понятно? Она с вами не останется, — твердо сказал Сережа. — А то что? — развеселился Фриц. Едва он успел направиться в его сторону, как Игорь резко, не размахиваясь, снизу, ударил его кулаком в лицо. Сережа свалился навзничь, его нос, чавкнув кровью, вмялся вовнутрь, зубы лязгнули. Игорь подошел к нему и поставил ногу ему на грудь. — Ты будешь делать то, что я скажу. Понял, уёбок? — медленно, почти по слогам, сказал он. Его черты лица были так ровны, будто выточены ясным эскизом на светлом камне, только красноватый нос портил впечатление. Полина вскрикнула. — Заткнись, — с неудовольствием прикрикнул на нее Игорь. — А то я тебе глаза выжгу. Оба. Хочешь? Полина представила, как ей выжигают глаза, и её истерика только усилилась. — Тебе же сказали заткнуться! Ты что, понимаешь плохо?! — намотав ее волосы на кулак, Фриц резко потянул её вверх, принявшись наносить хаотичные удары в живот, швырнул на землю и попытался наступить ей ногой на лицо. Девочка захрипела и скрючилась, поджав колени к груди. Лицо Фрица раскраснелось, в уголке его рта блестела слюна. — Ой, какие мы нежные! — Ты чё, Лёх, ебанулся, зачем ты так тёлку-то месишь? Убьёшь же, — Гумыч потянул его за плечо. — Ничё, ей полезно. — Да она вроде ничего такая… — Все бабы — суки и проститутки. Затравленно глядя на них и захлебываясь тяжёлым дыханием, Полина, на какое-то время потеряв ориентацию в пространстве, отползала спиной вперёд, как живое воплощение укоризны. Её красное платье с белыми отворотами теперь было перепачкано в придорожной пыли и грязи, трещинка в разбитой губе медленно наполнялась кровью. — Ну, что ты испугалась? Послушных девочек мы не трогаем. Иди сюда, давай, — наступал на неё Гумыч. Полина заметила, что у него хищный, совершенно нечеловеческий разрез глаз. Раскосые глаза, прозрачные, холодные. Светло-голубая радужка с золотыми крапинками. Тёмно-синие круги по контуру. Металлический барбель, проходящий сквозь кожу переносицы. — Киса-мяу, киса-мяу… Он схватил её ладонью повыше колена и, потянув на себя, поволок по земле. Она снова кричала, визгливо и переливчато, как грудной ребенок. Фриц все бил и бил её. Раздавались звуки, навевающие ассоциации с вытряхиванием пыльного ковра. — Отпустите нас, отпустите, пожалуйста! — Кто-то что-то сказал? Откуда звук? — Игорь обернулся. — Пожалуйста! — Ну уж нет, — помотал головой Игорь. — Давайте лучше поиграем. Знаешь, что такое «кот в мешке»? Как в фильме "Забавные игры". Не смотрели? Тут он обернулся к Сереже. Тот ответил ему взглядом, полным животной ненависти. — Вот, смотри… — он поднял длинную палку с земли и упер её край в бровь Сережи. — Либо ты сейчас встанешь на колени, либо я выкалываю ему глаз. Замешкавшись на пару мгновений, но скорее не из нежелания унижаться, а из-за замедленной реакции и общего непонимания, что от неё вообще хотят, Полина встала на колени, тупо глядя в землю. Её волосы, ещё недавно разделённые пробором и аккуратно скреплённые по бокам горизонтальными заколками, теперь напоминали грязную и изрядно потрёпанную мочалку. — Молодец, хорошая девочка, — Гумыч присел на корточки и, взяв её за подбородок, провел языком по её лицу, слизывая кровь из разбитого носа и губы, чем вызвал новый приступ рыданий. — Хорошо. А теперь, — Игорь указал подбородком на разбитые бутылки в траве, — жри стекло. — Не буду, — Сережа хотел, чтобы его слова звучали убедительно, но постоянно запинался из-за сбитого дыхания. — Ах, не будешь?! — Не буду я этого делать, полудурки ебаные! Совсем, что ли, на голову заболели?! Игорь подошел к костру, поднял с земли целлофановый пакет, дно которого было перепачкано в клее, и, схватив Полину ладонью за шею, натянул его ей на голову. Она тут же дребезжаще заверещала, пытаясь поднять руки к лицу. — А ты не ори! — припечатал Игорь. — Будешь визжать — затяну так, что дышать не сможешь. Так что убери руки, ага? Да заткнись ты! Заебала в доску. Сережа бросился к ней, но подоспевший Гумыч дернул его за плечи со спины, повалив на землю, после чего резко сжал шею локтем. Фриц, с лицом, не выражающим никаких эмоций, наносил ему один за другим тяжелые пинки в живот, пока не услышал «Ну хорош с него» от Игоря. — Как же вы мне надоели, — тоном скучающей манерной девицы сказал Витя. На его лице отражались брезгливость и усталость. У него были удивительно красивые глаза — тёмно-карие, блестящие. Волнисто подрагивающей рукой Сережа потянулся к увесистому камню, и тот через секунду по удивительно кривой траектории пролетел мимо коленей Игоря. — От, блядь, я щас какому-то пидорасу кину! — отозвался тот. — Не надо! — испуганно вскричала Полина. — А ты меня не зли. А то я тебе матку выверну. Наколю вот так на палку и выверну, поняла? — Ага, — согласился Фриц. — Сейчас стекла тебе в пизду напихаем, и ты так домой пойдешь. Хочешь? — Ну пиздец, запугали девку, — Гумыч засмеялся. Игорь щелкнул зажигалкой и переспросил: — Так будешь стекло жрать, недоёбыш? Ах, нет? Синий лепесток пламени лизнул пакет, прилипший к лицу девочки. Резкий запах палёной пластмассы и волос ударил Сереже в ноздри. Полина заорала так, что, казалось, должны были услышать и в проезжающем за оврагом поезде, но состав бесстрастно пронёсся мимо. — Будешь жрать стекло? Будешь, хуёвый недоносок? Лицо Сережи побелело, он медленно потянулся к крупному зеленому осколку от пивной бутылки и поднес его ко рту. — Давай! Жри! Жри! — возбужденно закричал Игорь. Послышался хруст. Сережа выплюнул кусок стекла, раздробившийся на несколько более мелких. По его подбородку поползли кровавые сгустки слюны. — Не буду! — запальчиво выкрикнул он. — Ничего ты не сделаешь! Ты просто блефуешь, рисуешься, понятно? Только нихрена у тебя не выйдет. — Думаешь? — Игорь теперь производил впечатление душевнобольного: его глаза зеркально поблескивали, как у наркомана (хотя почему «как»…), казалось, что одно только сплошное безумие налито меж веками. — Да? Полина молчала, её трясло и мутило. Единственное, что занимало ее мысли в этот момент — лишь бы не делали больно. Что угодно, только пусть больше не трогают. Пусть это закончится. Ей было все равно, что будет с Сережей. — Вы же друзья, да? — каким-то отрешенным голосом осведомился Игорь. Фриц пнул ее в спину: — Отвечай, когда спрашивают! — Давай ты кое-что сделаешь, и мы тебя отпустим? — предложил он. Полина вскинула голову, отдирая от лица куски расплавленного целлофана. Ее зрачки метались, как у человека, видящего кошмарный сон. Она не ответила на заданный вопрос. — Отрежь ему хуй, — договорил за него Игорь. Попытавшись подняться на подламывающихся ногах, Полина подползла к Сереже и подняла перепачканный в земле и кровавых слюнях кусок стекла. — Полина, — торопливо зашептал Серёжа, — Полина, не бойся. Все будет хорошо, слышишь? Они ничего не сделают. Острый край стекла рассек тонкий слой кожи, оставив длинную кривую царапину, по краям которой выступили багровые капельки. — Херня. Никакого толку от тебя, сука, — взяв Полину за волосы, Игорь отшвырнул ее в сторону. Та, вскинувшись, торопливо поползла в сторону оврага. Прямо над ней свесился куст с широкими черными листьями. — Убежать хочешь? Мы знаем, где ты живешь. Мы придем и выпустим тебе потроха, и твоей маме, и кошке, и собаке, и всем, кого, блядь, найдём. Несмотря на внешнее ледяное спокойствие, было видно, как его трясет от едва сдерживаемой ярости. — Я не… не… не хотела. — А мне показалось, что хотела. — Нет, я же г-говорю… — Ладно, положим, убедила, но ты все равно за это поплатишься. — За что? — тупо спросила Полина. На её глаза наворачивались слёзы, она глотала их пополам с пылью, похрустывающей и скрипящей на зубах. Она как-то вдруг вся съежилась и начала часто, укороченно рыдать, сначала тая голос, а под конец громко всхлипывая. — За то, что ты жалкая и не имеешь тяги к свободе. На будущее, чтоб у тебя мыслей таких не было. Или потому, что мне просто так хочется. Может, запретишь? У Полины в голове было абсолютно пусто — ни мыслей, ни желаний. Было только щемящее чувство жалости к себе. Все было страшно и непохоже на правду, которая не может быть такой ужасной, и сама она, сидящая посреди леса, грязная и избитая, смотрящая откуда-то снизу на нависающий над ней пыльный куст и бегущие облака, была так же странна и непохожа на настоящую — Я тебе, блядь, сейчас покажу… — подняв с земли палку, Игорь поднес ее к костру, дождавшись, пока пламя перекинется на ее острую часть. Его душат злоба и отчаяние, но ему становится легче от того, что не он один дурной, а все, весь мир. — Ты что, ёбу дал? — Витя с тревогой посмотрел на него. Он вздрогнул, и сердце его как будто облилось в это мгновение горячим ключом крови, вдруг вскипевшей от прилива какого-то сильного, доселе незнакомого ему ощущения. Губы его задрожали, глаза вспыхнули, он побледнел и как будто прозрел во что-то новое в эту минуту. Не удостоив его вниманием, Игорь подошел к Сереже и, наступив ботинком ему на шею, поднёс горящую палку к его лицу. - Хочешь остаться без глаз?! — Эй, ну ты чё… — без особого интереса протянул Фриц. — Ничего не сделаю, говоришь?! Ничего не сделаю?! Рисуюсь?! — голос Игоря срывался на яростное шипение, его ноздри раздувались, глаза бешено сверкали, на щеках выступили лихорадочные красные пятна, похожие на ссадины. — Да?! ДА?! Ты что-то хочешь сказать, я очень внимательно тебя слушаю?! Он замахнулся над искривленным в жуткой гримасе и перепачканным в копоти лицом Сережи, явно метя горящим концом палки в правый глаз. Витя молча топтался рядом, его губы по-прежнему мелко дрожали. Блестящие глаза смотрели куда-то вниз, плечи тоже немного подрагивали. Резко метнувшись к ним, он ударил Игоря в локоть, выбив из его рук горящую палку, покатившуюся по траве к костру. — Идите отсюда! Идите нахер отсюда! — со срывающимися истерическими нотками в голосе крикнул он Полине. Зажимая рукой окровавленный рот, Сережа бросился вниз, в овраг, откуда уже слышались прерывистые поскуливающие рыдания Полины. — Пошли нахер отсюда! Пошли нахер отсюда! — стучало с кровью в висках и отдавалось ноющей болью в голове. — Пош-ш-шли нахер отсюда! *** В воздухе столпами вилась пыль, пронизанная солнечными лучами. Дорога покрылась багровым налётом. — Надо их догнать и добить. — Успокойся уже… — Виктор досадливо поджал губы. — Меня, меня еще никто так не унижал! — продолжал бесноваться Игорь, пока Виктор монотонно лил на ладонь минералку из бутылки, умывая ему лицо и шею. — Ты себе всю слизистую сжёг, — отрешенно подметил Виктор. — Донюхался? — У меня это место с приятными воспоминаниями из детства связано, кстати. Только сейчас вспомнил, не знаю почему. Я помню, мне тогда лет 6 было, одного недоебыша лет 7-8 завел сюда от станции, за башню, и всего изрезал найденным лезвием где-то в поле, ну, типа Спутник. Он орал, сопли-слезы, все такое — а мне смешно было. Странно, что я Чикатилой не вырос после этого. — И что потом? — устало спросил Виктор, осторожно протирая ему запястья и внутренние стороны локтей водой. — Тебе лучше? В жар не кидает больше? — Да, лучше. Ну, я ему сказал, что если скажешь кому, то я повторю содеянное, так что он повалил вину на кого-то другого, а меня обошло стороной заслуженное наказание. Я еще себя один раз порезал, ну и тоже сказал, что это тот пацан, который расхуярил того, и ему повторно всыпали пизды, а меня пожалели и начали всячески угождать. Типа, пиздец, какие дети жестокие. Давай мы то да то тебе купим, только не ной. — Сейчас не прокатит, — Виктор закатил глаза. — Че ты-то дергаешься? — Лёша «Фриц» Хмельницкий фыркнул. — Тебе точно ничего не будет. Ты же их не трогал. А мог и поддержать коллектив! — Да пусть еще докажут, — Влад Кичилюк, которого по привычке называли «Гумычем», с безразличием смотрел перед собой. Где-то в глубине его души бесы подобострастно шептали ему, что все обойдется. — Еще неизвестно, кто на кого напал. — А давайте, короче, Витьку отпиздим, а потом скажем, что они на него набросились, а мы его защищали? — предложил Хмельницкий. Виктор Сайко бросил на него взгляд, исполненный презрения и отвращения. — Ебал я такие варианты, — отмахнулся Игорь Гнатюк. Его неожиданно для остальных перестала волновать судьба Полины и Сережи, а нанесенная ими «обида» удивительно быстро забылась. — Пусть докажут — что? — настаивал Гумыч. — Свидетелей приведут. Бля, снова кровоточит. Он потрогал переносицу подушечками указательного и большого пальцев. — Да ладно, если что и будет, мамаша его отмажет, — Хмельницкий незаметно кивнул на Игоря. — А больно было прокалывать? — Да не. Не так, как от отца огребать потом. — А чё сказал? — Ну, «жопу себе проколи», сказал. Херня. А они какие-то к жизни неприспособленные. Не удивился бы, если б они вообще отсюда не выбрались. Жить в Днепре и не знать, что на Нижнеднепровье электрички не ходят… — Гумыч пожал плечами. — Естественный отбор. — Это же хомо инстинктус, — снисходительно посмотрел на них Игорь. Один волос из его челки выбился и вился, колебался на ветру, как золотая паутинка. — Они сравнимы со стайкой мелких рыб в аквариуме, инстинктивно повторяющих действия друг друга. Прекратили программу евгеники — вот плоды. Красные отблески солнца выхватили ствол высохшей сосны, и он теперь факелом полыхал в пыли. Тускло дрожало в пруду отражение грозно нависающей водонапорной башни, кирпичи которой покрывали, подобно зияющим ранам, наросты плесени. Облака вырисовывались в небе тонкой встревоженной грудой теней. Травинки бежали за порывами ветра, склонив головы, как испуганное стадо. — Вот и лето прошло, — Виктор зябко повел плечами. — Да ладно прошло… Еще десять дней, — возразил ему Гумыч. — Для некоторых насекомых это целая жизнь. — А для малярийного комара? — поинтересовался Игорь. — Не малярийные это, они безвредные, — поправил его Гумыч. — Я вчера оборвал его жизнь, потому что он заебал.