loving you is a losing game (no)

- Ты уверен? Антон молчит, не в силах произнести ответ, к которому, казалось, уже окончательно был готов. Он молчит, мается, расковыривает недавно совсем незаметную дырку в джинсах на коленке, едва ухватывает непослушными пальцами короткие торчащие нитки, и вздыхает, так, словно пытается перебороть что-то внутри огромное, огромное и тяжёлое. - Послушай, - говорит Дима, с которым уже давным-давно перешли на «ты», которого критически не хватает на еженедельных часовых встречах. – Послушай, я вижу, что ты не уверен. Что тебе очень тяжело. Но этого недостаточно – ты должен разговаривать со мной, в противном случае я не смогу тебе помочь. Обычно Антон спокойно смотрит людям в глаза, но не Диме: он знает слишком много, и видит слишком много, и острое ощущение собственной обнажённости перед ним пугает и заставляет бесполезно защищаться хотя бы так. Антон отводит взгляд, смотрит на стену голого кирпича, потом – на не вписывающийся в минималистичный интерьер кабинета огромный шкаф, взглядом цепляется за стоящие в нём книжки, но никак не может разобрать надписей на корешках. Дима ждёт терпеливо, не торопит, но смотрит выжидательно и прямо, минута за минутой. Антон с собой борется, напоминает себе, что не за собственное угрюмое молчание платит не самые маленькие деньги, что не этим молчанием должен отнимать чужое время. Злится на себя, но злость эта только мешает, встаёт в горле комом, путает и без того тревожные мысли. - Ты можешь на меня посмотреть? - Не хочу. Дима что-то быстро пишет в потрёпанном блокноте, и это ужасно раздражает, лишний раз напоминая, что никакой дружбой между ними и не пахнет, как бы того ни хотелось, что отношения между ними исключительно рабочие и платные. - Хорошо, ты в своём праве. Тогда давай ты просто скажешь мне, что чувствуешь сейчас? Не важно, как это будет звучать, просто говори. Я вижу, что ты чувствуешь очень много, выпусти хоть что-то. Антон прикрывает глаза, собираясь с силами, но слова никак не ложатся на язык, и он просто взмахивает длинными руками-крыльями, которые, на миг замерев в воздухе, обессиленно падают на колени. - Я не знаю, как это называется. Я просто чувствую, что я в тупике, в который сам себя загнал, и понятия не имею, как выбраться. - Например, можно развернуться и пойти обратно. - Нельзя. - Можно перелезть через стену, встав на мусорные баки, и увидеть, что там дальше. - Но я не хочу в… туда. Дима участливо хмыкает, откладывает чёртов свой блокнот на пол, и голос его звучит осторожно, но уверенно: - Это отчаянье, Антон. - Да, я в отчаянье. Я вообще не люблю сложных решений, но сейчас цены столь высоки, что мне просто плющит голову, и я физически не могу думать! Меня тошнит, Дим, буквально тошнит от этой необходимости думать. Что ж я за слабак такой? Ну я же уже всё решил! - Ты не слабак, - мягко говорит один из лучших психотерапевтов Москвы. – И, если честно, ничего ты не решал, давай смотреть правде в глаза. Ты просто согласился с тем выбором, который тебе показался правильным. Но ты его не принимал, если я правильно тебя понимаю. Антон опять молчит, расковыривает дырку на коленке сильнее, крошит на кожаную обшивку мягкого дивана нежно-голубые нитки, и пальцы его мелко дрожат. - Я уже пообещал. Сам, никто меня за язык не тянул. - Хорошо, - голос у Димы вдруг меняется, делается строгим и едва заметно раздражённым. – Тогда, делай, как решил. Иди до конца, ты же мужик, верно? Не отступай, и сделай то, о чём потом будешь невыносимо жалеть. Антону кажется, что слова эти касаются его лица звонкими оплеухами, хочется потребовать заткнуться, прекратить делать больно, тыкать носом в собственные ошибки, не давить так сильно. - Прости. Я не должен так глубоко погружаться в твои эмоции, я знаю. Но с тобой просто не выходит иначе, к сожалению. Я не хочу на тебя давить. - У меня ещё есть время, - жалко говорит Антон, - пять недель ещё. Пять встреч с тобой… Может, у меня получится… - С собой, для начала, встреться. Какая разница, что мне всё очевидно, если ты сам от себя прячешь голову в песок? - Я не хочу, Дим. Не могу, слишком сложно. - Тогда, жди. У нас есть ещё немного времени, коль тебе уж так сильно нравится эта иллюзия. Прожить шесть суток от встречи до встречи с каждой неделей становится всё сложнее. Антон делается вовсе на себя не похожим: тихим, мрачным, задумчивым. Не шумит, не смеётся, не грубит даже каждому встречному, и находиться с ним в одном помещении дольше нескольких минут становится всё сложнее даже для тех, кто любит его безоговорочно и давно. Мама списывает всё на вполне понятное волнение, и буквально ежедневно достаёт уговорами и, казалось бы, успокоительными шутками. Сказать ей правды не получается и не получится никогда – даже от одной мысли об этом кидает то в жар, то в холод. Для заслуженного отпуска ещё слишком рано, но решительно всё валится из рук, и сосредоточиться на работе не получается на хоть сколько-то сносное время. Доверить свою тайну, полную едких жгучих сомнений, решительно некому, кроме психотерапевта, но до встречи с ним нужно как-то доживать, всякий раз доживать, и это оказывается сложнее, чем босым бегать по минному полю, имея цель выжить и не пострадать. Антон совершенно не приспособлен для страданий. Ничто в широкой его детской душе не заточено под такую функцию, и справиться с собой просто не представляется возможным. А время течёт неумолимо, как сухой песок сквозь пальцы, отмершие минуты подгоняют, скапливаясь за спиной в угрожающие похоронить под обвалами. - Вечеринка-то прощальная будет? – Спрашивает Арсений в четверг вечером, завалившись в гримёрку съёмочного павильона, когда Антон в очередной раз берёт тайм-аут в записи новенького своего весёлого шоу. – Выглядишь паршиво. - И тебе не хворать, - вяло огрызается Антон, глядя на своего незваного визитёра через зеркало, и новый приступ тошноты поднимается к горлу. – Устал, нервничаю. Вечеринка будет, за пару дней до, - не волнуйся, ты в списке приглашённых. Арсений улыбается широко и белозубо, подмигивает отражению побледневшего Антона, шутливо отдаёт честь. - Принести тебе кофе, может? У тебя же ещё мотор? - Я ещё с первым не справился, - жалуется Антон и ненавидит себя за эту слабость. – Если я выпью кофе, то, ей-богу, блевану на гостя в самый неподходящий момент. Арсений мягко, переливчато смеётся, когда подходит и сочувственно хлопает по плечу. - Интересно, какой момент можно считать подходящим для такого перфоманса? - Сейчас, например. - Ладно-ладно, я ухожу уже, господи. Новопассит попей, что ли. Или сходи в бар, надерись в лучших традициях – выпусти пар. Но Новопассит всё равно купи, лишним не будет. Благо, приходит Журавлёв и требует вернуться на площадку, вручив страдальцу бутылку ледяной минералки, и чёртов Арсений, с его подкольчиками, исчезает из поля зрения. Хотелось бы подумать, что становится чуть легче, но нет, не становится. Антону снится, что он тонет в целом море одинаково белых горьких таблеток, захлёбывается в рассыпчатых волнах, кашляя и задыхаясь, но всё равно невольно глотает несколько десятков. - Я, - говорит Антон, усаживаясь на привычное место напротив Димы, и старательно подбирает под себя слишком длинные ноги, никак не находя удобной позы. – Я, - говорит, - честное слово, уже хочу перестать жить. Мне снилось, что я нажрался таблеток, и, знаешь, проснулся таким несчастным от того, что это не взаправду. - И от чего ты избавишься, если умрёшь? – Дима смотрит спокойно и грустно поверх очков, и в этот раз не торопится строчить в блокноте. – И учти, я не издеваюсь, я пытаюсь помочь тебе понять. - Ненавижу эти твои ебучие вопросы. - Это твои вопросы, Антон. Это тебе они нужны, точнее – ответы на них. Антон вздыхает, прячет узкие ладони под коленками, прижимая их к диванной обшивке, словно сам на себя смирительную рубашку надевает. Говорит трудно, тихо, почти по слогам: - От необходимости принимать слишком тяжёлые решения. - Представь, - просит доктор, уже больше года бьющийся над своим пациентом, - закрой глаза и представь, что у тебя в руках весы. Такие старомодные, с чашами. Антон послушно закрывает глаза, но весы в воображении то и дело опрокидываются, путаются цепочками, и никак с ними не сладить. - Давай просто попробуем наполнить чаши, чтобы взвесить. И, послушай, сейчас ты не один. Я с тобой, я рядом. Я обещаю подставить руку, поймать, поддержать. Но тебе придётся хотя бы попытаться взвесить. Хотя бы понять, что взвешивать. Готов? - Нет, но давай. - Хорошо. Давай поочерёдно: что мы кладём в первую чашу? Сообразить сразу совсем не получается, и каждый вариант кажется глупым и незначительным. Но говорить нужно, и Дима уж точно не будет осуждать. - Я не знаю, с чего начать… Одобрение моих родителей? - Хорошо, это весомо. А что на вторую? - Не знаю. - Ладно, тогда опять на первую. - То, что я сдержу обещание. - Вторая? - Пусто. - Тогда нагружай первую, пусть так. - Блять, я не знаю! Стабильность. Правильность. Светлое будущее, хер его знает, что ещё! - Подожди, мы притормозим немного, ладно? Ты кладёшь только, пусть и сомнительно, но хорошее. Если всё такое важное и нужное для тебя, то в чём дилемма? И ещё – Антон, что значит «правильность»? - То и значит. Что я нормальный, не урод какой-то больной. - Сомневаюсь, что ты… - А я – не сомневаюсь! А что плохого накидать? Пожалуйста, у меня этого добра хватает навалом: враньё, сожаления, тюрьма. - А на другой? Всё же там есть что-то очень-очень важное. Антон закрывает липкими руками лицо, изо всех сил глотая колючий воздух, чтобы не выглядеть ещё более жалким, чем уже есть. - Плакать не стыдно, Антон. И никакая это не слабость, это твои чувства. Что у тебя на второй чаше весов? - Моё сердце, - тихо-тихо говорит Антон, но всё же сдерживается от позорных слёз. - Вот как… Любишь? - Люблю, - обречённо выдыхает Антон, и больше не чувствует в себе сил бороться с обступившим со всех сторон отчаяньем. - И это плохо? – очень-очень осторожно спрашивает Дима, и не смотрит на скрюченного под тяжестью своих признаний Антона. - Хуже всего на свете. Лучше бы я сдох, чем вот это вот. - Плохо – потому что ты любишь не того человека, которому что-то пообещал? Но, разве кто-то сможет быть счастлив рядом с тобой, если несчастлив будешь ты? Опять вопросы, вопросы, сплошные ебучие вопросы, острые, отвёртками ввинчивающиеся в уши! Антон медленно убирает руки от лица, запрокидывает голову, слепо смотрит в потолок, и голос его бесцветен и глух, без единой краски, когда он говорит, монотонно, как читает не им написанное: - У него самые красивые на свете руки. Такие изящные, осторожные, всегда тёплые, даже в холод. У него глаза какого-то непостижимого голубого цвета, как нарисованные. Когда он улыбается, у меня в груди всё скручивается в нитку, но это самое сладкое, что со мной когда-нибудь происходило. У него густой, бархатный голос, обволакивающий, как мазут – ни вдохнуть, ни выбраться. Он весь какой-то непостижимый, непонятный, нежный в каждом жесте, мягкий, как женщина. Но, вместе с тем, такой сильнющий внутри, как скала – никаким штормам его с места не сдвинуть. А, ещё – он ебанутый наглухо, и что у него в голове происходит, одному Богу понятно, но это не бесит, а наоборот, как-то неумолимо притягивает. - Давно я не слышал, чтобы кто-то говорил о другом человеке с такой невероятной нежностью, Антон. Антон только беззвучно рыкает, потому что собственная нежность, которую не удалось скрыть отчаяньем, кажется ему уродской, инвалидной, наказуемой, мерзкой. - Я понял. Чего ты ждёшь? Осуждения? Прости, не вижу ничего, что можно было бы осудить. Я вижу влюблённого запутавшегося человека, который себе решил, что любовь может делиться на какую-то «правильную» и «неправильную», но это ошибочное суждение. Ты мне скажи только, а для чего эта свадьба? - Я хочу быть нормальным. Хочу представить человека, с которым типа собираюсь провести жизнь, родителям. Хочу отношения, в конце концов. Хочу не прятаться от друзей и знакомых, не сгорать от стыда. Не сгорать от тоски, понимая, что обречён. Хочу не быть уродом, превратиться в изгоя. Дима молчит пару минут, подбирает правильные слова, такие, чтобы не вонзить ещё пару лезвий в и без того раскуроченное, кровоточащее сердце. - И какой ценой? - Любой. Иначе, я умру. - Будешь ей всю жизнь врать? Говорить, что любишь? Делать вид, что она тебе нужна? - Поэтому, - опять безжизненно тихо говорит Антон, - я и хочу завязать со всем этим. - С чем? - С жизнью. - Антон. - Нет. - Прости, но да. Мы живём не в самой толерантной стране, но всё же в двадцать первом веке, и вряд ли ты окружён дикарями, способными разжечь инквизиторские костры только из-за того, что ты немного отличаешься от большинства. Нет ничего страшного и, уж тем более, уродского в том, чтобы быть геем. - Я не хочу быть геем. - А чего ты хочешь? - Не встретить его никогда. Просто не встречать его, и жить спокойно. Радоваться предстоящей свадьбе. Спать нормально. Собой быть, я же, вообще-то, тот ещё весельчак. - Антон, - опять зовёт Дима, снимает очки и откладывает их к блокноту. – Ты сильный. Ты большой молодец: я вижу, как трудно тебе было сознаться. Это огромная работа над собой, и я искренне тобой горжусь. Посмотри на меня. Пожалуйста. - Не хочу, не буду, - говорит Антон, но послушно опускает голову и смотрит, несчастно и напугано смотрит прямо в глаза, удушливо краснеет. - Тебе нужно это сказать. Вслух, мне, глядя в глаза. - Что сказать? - «Я гей и я люблю мужчину так сильно, что это меняет всю мою жизнь». Знаю, трудно. Но это будет большим первым шагом к принятию себя. Пожалуйста, постарайся. Антон только качает головой и уходит из кабинета, так и не справившись с этим заданием. Вся следующая неделя превращается в настоящую пытку, и он делает всё, чтобы как можно реже приходить домой. Спит на диване в гостиной, даже не придумывая оправданий, просто мается до того момента, как можно будет встать, торопливо принять душ и сбежать на работу, коей оказывается фатально мало. Дважды идёт в бар с Журавлёвым, но алкоголь не лезет, вызывая только муть и головную боль. Окружающие начинают всерьёз за него беспокоиться, и это бесит. Арсений, не покидающий студию, кажется, никогда, беспокоится больше всего, и это бесит больше всего. Антон даже рычит на нейтральные приветствия и вопросы о необходимости помощи, хлопает дверями и вообще ведёт себя, как малолетняя истеричка. Ставший хроническим недосып истончает нервы и мешает мысли в неопределённую кучу. Но в пятницу он приходит в арендованный психотерапевтом кабинет собранным и натянутым, как тетива. Садится прямо, смотрит тоже прямо, и Дима на это только терпеливо выжидает, не задаёт лишних вопросов. - Я гей, и люблю Арсения так сильно, что это мешает мне жить. Но это ничего не меняет, и я скажу «да» через две недели. Так нужно, так будет лучше всем. Кроме меня, безусловно, но у меня нет другого выбора. - Это твой выбор, - мягко говорит Дима, тоже подбираясь. – Ты имеешь на него полное право, и я не собираюсь тебя упрашивать одуматься. - Почему? - Потому что я, видимо, как терапевт, тебе не подхожу. Я не справляюсь с твоей проблемой. Думаю, тебе стоит подумать о том, чтобы найти другого специалиста. С трудом выстроенное в Антоне с грохотом рушится, и под пыльными завалами, острыми обломками, горящими балками – ему нечем дышать. - Ты от меня отрекаешься? - Нет. Нет, Антон. Наоборот – я слишком глубоко погружаюсь в сопереживание, а это непрофессионально. Нет ничего плохого в том, чтобы менять психотерапевта. Ты же не продолжаешь упорно принимать лекарства, которые не работают? Тут то же самое. - Нет, пожалуйста, нет… Только не ты. Я же рехнусь один! Я не справлюсь, Дим, я не вывезу. Как-то так Дима смотрит странно, как старший брат на непутёвого мелкого, и хмурится, словно то, что хочется сказать, ему совсем не нравится. Но он всё же говорит: - Надеюсь, ты будешь единственным в моей практике, для кого я сделаю такое исключение… Но мы можем просто… дружить? Антон не успевает сдержать шумный всхлип и крепко-крепко жмурится, потому что эта поддержка вдруг оказывается для него слишком огромной, неподъёмно тяжёлой, слишком щедрой. - Примешь это предложение? - Да. Да, конечно! Антон невольно улыбается, несмело глянув на только что обретённого друга, но недолго. - Окей, тогда я могу говорить то, чего не имею права говорить пациентам: я категорически не одобряю твой выбор. Потом, спустя несколько муторных часов ожидания, Дима отпивает пива из высокого запотевшего стакана, и смотрит тяжёлым, новым, пока непривычным взглядом. - Хуету ты выдумал, Антон. Потому что ты и себя сделаешь несчастным, и её обречёшь на страдания. Или ты планируешь успешно скрывать от неё, что любишь другого человека? - Планирую. - А спать с ней ты как намерен? - Сплю же как-то. - И она всем довольна? - Не знаю, я не спрашивал. - А потом что? Детишки? Безоблачная старость? Неужели одобрение, пусть и родителей, стоит этого ада? Антон напивается быстро, словно изголодавшись по спиртному, и курит одну за одной, глядя куда угодно, но не на собеседника. - Я разлюблю его. - Окей, разлюбишь. Полюбишь другого. - Нет! Нет-нет-нет, никогда! Ни за что, слышишь? Не хочу я любить больше никого, хватит, мне и с этим не разгрестись! И вообще, фу. Фу, это мерзко – представить даже не могу, чтобы мне понравился какой-то другой мужик. Нет уж, нет. Ты просто его не знаешь, Дим. Он настолько исключительный, инопланетянец ёбаный, что после него уже никто… не сможет. Дима вдруг улыбается, неторопливо отпивая несколько маленьких глотков, и просто смотрит. Не сверлит, а рассматривает, изучает с новой стороны. - Ну и люби его себе, господи, хоть до скончания века. Разлюбишь – там и будешь смотреть. А пока… - Да нет никакого «пока». У меня с ним без шансов, и не спрашивай, откуда я знаю. Знаю, и всё. - И что? Грустно – не спорю – но ты хоть не будешь себе врать и ломать себя, оставаясь с ненужной женщиной рядом. Просто прими себя уже. Сколько ты так мучаешься? - Пару лет. - Что ж это за звезда такая, прямо интересно посмотреть… - А ты и посмотри. Ты же придёшь на мальчишник? Правда, будет мрак: все безбожно нажрутся, и я – в первую очередь. Парни наверняка закажут стриптиз, или ещё какую дрянь, которой принято провожать в добрый путь. Но культурно посидеть у нас не выйдет. - Да уж, ну и планы… Но не оставлять же тебя без присмотра?.. Дима вливается в компанию на раз-два, и всё наблюдает за выпросившим персональное приглашение Арсением, словно пытаясь разгадать, что же в нём такого особенного. Впрочем – красота в глазах смотрящего, и где уж познать, чем именно один давит сердце другого. Антон, как и было обещано, упивается просто свински, и ведёт себя на грани с истерикой: смеётся на износ, горланит, носится туда-сюда, машет дурацкими руками-крыльями, сшибая всё со столов, нестройно подпевает звучащим песням… Изо всех сил старается делать вид, что у него всё ок. Что послезавтра его жизнь не переломится по его же собственному веленью. Благо, что, наверное, только одному Диме очевидно, что происходит в юной, всё ещё неокрепшей, распалённой душе. Арсений, как всегда, одетый во что-то заоблачно модное и нелепое, принимает в общем веселье активное участие, и, кажется, сам не замечает, как иногда делается грустным его взгляд, устремлённый на разошедшегося не на шутку виновника торжества. Антон исчезает из поля зрения, отмахнувшись от компании и взяв со стола залитую виски пачку сигарет, и вскоре за ним исчезает Арсений, наплевав на явное желание жениха перекурить в тишине. - Совсем скоро станешь серьёзным дяденькой, - тянет он, щёлкая зажигалкой, чтобы растекающийся по стене Антон мог прикурить. – Прощайте, весёлые денёчки, да? - Борода, - едва ворочает языком Антон, но смотрит на Арсения, пошатываясь на тёплом летнем ветерке. – С ней мне тоже будет вполне весело. - Кто бы сомневался. Кто будет шафером? - Диман. - Забавный тип, мне понравился. Что тебе на свадьбу подарить? «Себя», - чуть не говорит Антон, но вовремя прикусывает язык и выдыхает «миллион баксов», после чего громко, неправдоподобно смеётся. Даже через пелену алкогольного моря, плещущегося внутри, Антон разбирает, что Арсений пахнет сладко, с едва различимой кислинкой, и от запаха этого голова идёт кругом настолько, что приходится обеими руками ухватиться за стену. - Кажется, тебе хватит, - как-то совсем невесело говорит Арсений, куда более трезвый, чем сам Антон. – Уже почти утро, может, тебе спать пора? - Пора. - Вызвать тебе такси? - Пожалуйста, - в один миг окончательно скиснув, Антон не говорит, а жалобно мяукает, и заглядывает в голубые-голубые блестящие глаза. – Хотя, нет. Не хочу заблевать весь салон, я лучше пешком пойду. - Далеко же ты уйдёшь. - Ну, может, усну где-нибудь в канаве и просплю свадьбу. Зато, не придётся натягивать блядский фрак. - Так, - Арсений собирает силы в кучу и отбирает сигарету, тушит её в пепельнице. – Ты сейчас наговоришь лишнего, так что завязывай – я не готов быть хранителем твоих семейных тайн. Пошли? - Куда? - Спать, конечно. Ты и так, дай Бог, к свадьбе проспишься, жених. Антон грустнеет настолько, что вовсе не разбирает, как прощается с друзьями, как извиняется перед Димой, как оказывается сидящим в прохладном салоне такси. - Я попросил водителя ехать очень медленно, - говорит Арсений, согнувшись, чтобы, стоя снаружи, пристегнуть слишком пьяное тело. – Поездка оплачена. - Пока. - Пока… нет, погоди. – Арсений вдруг касается груди Антона, над самым сердцем, ладонью, и не смотрит в глаза. – Если вспомнишь, прочитаешь после свадьбы. Антон слишком пьян и несчастен, чтобы понять, что ему говорят. Грудь под прикосновением горит сладко и остро. Сначала он просыпается от того, что таксист мягко трясёт его за плечо и сообщает, что они приехали. Автопилот ведёт до дома, и во второй раз Антон просыпается от настойчивого голоса мамы. - Просыпайся, пьянь. Это же надо было так напиться, - беззлобно ворчит с трудом скрывающая радость женщина, но Антон только стонет, и плотнее заворачивается в одеяло. – Нет уж, не выйдет. Сам виноват, Тош. Просыпайся, приведи себя в порядок, - не утром же похмельем маяться. Прими душ, поешь, воды попей с аспирином, да и ложись обратно. Тебе в шесть утра вставать, между прочим. Ко всем невнятным молитвам мама остаётся глуха, и Антон, кряхтя и тихо матерясь, плетётся в душ, только сейчас понимая, что уснул полностью одетым. Кое-как он стягивает одежду, шипя на слишком яркий свет в ванной, но вдруг вспоминает о том, что, кажется, Арсений, которого сейчас совсем не стоит вспоминать, что-то положил ему в нагрудный карман цветастой рубашки. Непослушными руками он роется в сваленной на пол одежде, и обнаруживает аккуратно сложенный вдвое небольшой прямоугольник плотной бумаги. Что-то подсказывает, что стоит включить воду, и её мерный шум немного успокаивает, но всё же совсем не настолько, чтобы не начать нервничать. Накануне собственной свадьбы, похмельный и взвинченный, с замирающим сердцем Антон раскрывает записку, и боязливо читает слова, коих набирается на единственную строчку, выведенную аккуратным почерком. Он перечитывает послание снова и снова, вовсе не замечая, как глаза начинают откровенно слезиться. Он перечитывает послание снова и снова, снова и снова, тихо шмыгает носом, но не находит в себе сил пошевелиться, встать, бежать, кричать – как того требует в миг ставшее заполошным сердце. Спасибо, спасибо, спасибо маме, чтящей традиции и настоявшей на том, чтобы в ночь перед свадьбой жених спал на съёмной квартире и не видел невесту! Встать получается не меньше, чем через час. Антон прячет записку обратно в нагрудный карман рубашки, и, кое-как приняв душ, снова надевает её, чтобы сохранить то, что никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не должен увидеть. - Я смогу, - сам себе говорит Антон, перепрятывая записку под кейс на телефоне. – Я смогу, я точно смогу. Я справлюсь. Всю ночь он не спит, сжимая в руке телефон, скрывающий от всего мира небольшой прямоугольник плотной бумаги. В голове слишком пусто, спасительно, восхитительно пусто. Утром мама воркует, завязывая ему галстук и пытаясь уложить непокорные волосы, даёт последние напутствия, и улыбается так широко, что Антону делается грустнее, чем когда-либо. Но он справится, он сделает то, что должен. То, что выбрал себе сам. И пусть потом будет плохо, трудно и больно, но он не отступится. Отступать некуда. Вся утренняя суета нервирует и сминается в одно сплошное цветное пятно, во всё ещё похмельной голове нет ни единой мысли, кроме «я не струшу», и это помогает не раздражаться на торопливые сборы, дурацкие поздравления и общее предвкушение прекрасного события. Антон смотрит на красивую, сияющую широкой улыбкой женщину, которую выбрал, как бесполезное лекарство от собственного сердца, и не испытывает ничего, кроме горючего острого сожаления. Но старается держать лицо. Дима, непривычный в строгом костюме, ободряюще хлопает по плечу, потому что уверенность в Антоне потихоньку тает, когда он видит десятки радостных лиц и девушку в белом платье, держащую огромный букет в руках. - Уверен? - Да, - говорит Антон и твёрдо кивает. В толпе он безошибочно точно отыскивает неуловимо печальный взгляд голубых глаз, и забывает улыбнуться. Как и забывает отдать маме телефон, под кейсом которого всё ещё прячется невозможная, пугающая, нереальная короткая строчка на белой бумаге. Телефон всё же забирает Дима, и Антон распрямляет спину, всё ещё себя уговаривает не сворачивать с выбранного пути. Выездная церемония оформлена пышно и, если задуматься, очень красиво. Утреннее солнце высвечивает из густой зелени изящное белое платье неторопливо подходящей к увитой цветами арке девушки. Только Антону до всего этого дела нет, все силы уходят на то, чтобы просто спокойно дышать. Не выдавать оглушительной паники. Незнакомая женщина, от чего-то обременённая властью скреплять судьбы, смотрит ласково и говорит ласково, и Антон, заставив себя к ней прислушаться, бросает последний короткий взгляд на стоящего в первом ряду гостей Арсения. На свою невесту он не смотрит. - … лодка семейной жизни… и в горе и в радости… основываясь на любви и взаимоуважении… - Антон никак не может сосредоточиться. Спину жгут десятки взглядов. – Согласны ли вы взять в законные жёны…? Словно только теперь очнувшись, Антон промаргивается и набирает полную грудь воздуха, когда смотрит на девушку, которая через несколько секунд станет его женой, на девушку, чьё твёрдое «да» он прослушал. - Антон Андреевич? Согласны ли вы взять в законные жёны… - Нет. - Что? - Нет, - хрипло говорит Антон, сердце в котором начинает колотиться с такой силой, что рёбра рискуют не выстоять. – Свадьбы не будет. - Антон! – восклицает ошарашенная мама, но он не смотрит ни на кого, только в голубые-голубые глаза. - Прошу у всех прощения, но я не могу. Не хочу. Не буду. Я люблю совсем другого человека, и не хочу больше никого обманывать. Слышишь, ты? Ошибочка вышла, ты не угадал, Арс. В рядах гостей поднимается ошарашенный гомон, невеста убегает, глотая слёзы, и Антону жаль её, но он смотрит только в голубые-голубые глаза, когда Арсений, не меньше прочих потрясённый, подходит к нему. - Что ты вытворяешь? - Наконец, принимаю себя таким, какой я есть. Перестаю врать. - Ты с ума сошёл… ты с ума сошёл! - И что? Вообще-то, замерев в центре всеобщего хаоса и разочарования, Антон улыбается, кажется, так искренне и чисто, как ещё никогда не улыбался. «Сегодня женился человек, которого я люблю больше всех в мире» было аккуратно выведено в записке. - Арс… давай сбежим? – тихо просит Антон, сглотнув. От навалившегося осознания им содеянного, тело наполняется лёгкостью и какой-то незнакомой силой. – Пожалуйста, прямо сейчас. Наверное, это больше всего похоже на сцену странного фильма, но Арсений, повинуясь сценарию, просто берёт за запястье, и бежит, на самом деле бежит, не обращая внимания на вопросы, возмущённые возгласы, женский плач, ошарашенные взгляды мужчин. Он бежит, на ходу развязывая галстук, и Антон берёт его за руку, когда они оказываются за оградой отельной территории. А потом, не отдышавшись, жмурясь от боли в горле, Арсений прижимает Антона к стволу растущего у дороги дерева, и целует так, словно от этого зависят жизни их обоих. От этого зависят жизни их обоих. И пусть потом будет тяжело, много трудных признаний и непростых разговоров, но, с этого самого момента, они вместе, а значит – непобедимы. OWARI