dinner and diatribes

Всё это длится как один бесконечный сон. Кошмар, в котором Донхёк просыпается и засыпает после очередного проигрыша. И из раза в раз сюжет практически один и тот же. Меняются крошечные детали и количество воспоминаний в голове Донхёка. Он помнит каждый эпизод до каждой мелочи, но, определённо, забывает что-то важное. Не забывает, как проходит через высокие двери в изысканного вида столовую, узкую и довольно тёмную, вмещающую в себя длинный стол, пышащий жаром камин и ухмыляющуюся толпу, которая все время выжидающе молчит, притаившись за столом и вдоль стен. Донхёк на каждом кругу повторяет один и тот же ритуал: толкает лакированную створку, совершенно не зная, что у него за спиной и даже не задумываясь обернуться или сбежать, проходит вперёд и делает четыре шага, достигая обеденного стола. Ли каждый раз морщится и замирает, когда его взгляд падает на это предмет мебели. Скатерти практически не видно из-за обилия всякой дикости на ней: красивой узорчатой посуды с отколотыми краями и подносов с совершенно несъедобными вещами. Донхёк видит кости, хрящи и останки. Где-то они валяются прямо на ткани, а некоторые красиво сервированы на тарелках, будто самые первоклассные блюда. Парень проглатывает приступ тошноты и пытается не дышать носом, сдерживаясь, чтобы не прикрыть его ладонью. Сладковатый запах смешивается с чем-то гнилым. Донхёк даже не пытается думать о том, что же это может быть. Он со скрежетом отодвигает стул и тяжело на него приземляется, пытаясь найти свободное для своих локтей место на скатерти. Руки сцеплены в замок, и Ли кладёт на них свой подбородок, в который раз изучая человека перед собой. В его голове лишь базовые воспоминания, которые изредка меняют свою последовательность или подменяются другими. Но он помнит, что он Донхёк, а мужчина напротив — Марк. И Ли помнит, что с Марком что-то не так и что по его вине они оказались здесь. Но Минхен не может помнить и осознавать этого. От него осталась только оболочка, которая каждый раунд мерзко скалит зубы и острыми ногтями впивается в граненый наконечник трости. Донхёк старается не обманываться, но каждый раз начинает с напрасного поиска знакомых черт, которые, увы, сохранились лишь в остроскулом профиле. Всё остальное поглотил монстр, выпущенный Марком на волю и затащивший Донхека в самые тёмные и зловонные уголки ада. Это помещение стало его личной комнатой пыток. Этот факт спустя несколько раундов прибавляется к начальному набору воспоминаний, даже чуть возвышаясь над ними всеми, разделяя пьедестал с правилами игры в шахматы и любыми другими , которым пришлось научиться после огромной череды проигрышей, так и потонувшей в самых тёмных уголках его разума. Сами эпизоды представляют из себя несколько очень важных вещей. Они являются кусочками его памяти, которые идут в расход здесь вместо валюты. Донхёк оплачивает ими путь к свободе, выплачивая свой бесконечный кредит. — Играй!— в первый раз он беспомощно озирается по сторонам. Кто-то придерживает его за плечи и грубо сажает за стол. Хэчан вспоминает своё имя, любимую книжку и даже факультет, на котором учится. Он наконец переводит потерянный взгляд и натыкается на своего противника. Он вспоминает Марка и приходит к осознанию того, как же они оказались здесь. Между ними, на небольшом расчищеном участке, стоит обычная доска для шахмат. Пока что пустая, отражаюшая красные язычки пламени, отскакивающие от канделябров. Донхек смотрит на лакированную поверхность и боится бросить лишний взгляд на человека перед собой. Он смотрит на знакомые кисти и ладони, которые одним взмахом заставляют шахматные фигурки занять свои боевые позиции. Ли старается не вздрагивать, не поддаваться реальности и держать себя в руках. В груди зарождается какой-то совсем невинный трепет, но Донхек старается заглушить его в себе, ведь если поддаваться искушению, то ничего хорошего из этого не выйдет. Он просто сразу же бросится в чужие объятия, позволяя пламени захватить себя. Белые ходят первыми. Марк даже уступает ему, усмехается и расслабленно восседает на своём "троне". Донхёк совершенно не знает правил. Он слепо хватается за пешку и переставляет её вперед. Двигает самую узнаваемую на доске фигуру и смиренно ждёт, глубоко дыша через нос и стараясь игнорировать нотку гнильцы, которая все также вызывает рвотные позывы. Ли даже не успевает моргнуть, как Марк совершает свой ход. В ушах лишь застревает стук дерева о дерево. Донхёк растеряно пялится на их поле битвы. Он глупо ведётся. Очередное поражение, которое вот-вот исчезнет из его памяти. Парень разочарованно смыкает веки. И в следующее мгновение перед его взглядом вновь вырисовывается знакомая дверь, которую толкнёшь — и все начнётся по новой. В голове станет чуточку легче, будто от мозга снова отсоединили какую-то важную шестеренку.  Он снова рывком открывает дверь и уже без колебаний проходит к столу. Свежая партия ожидает, когда её разыграют. Марку же нетерпится заглотить чужую ярость и негодование; он наблюдает, как противник занимает своё место. Младший делает первый ход. Он наконец-то играет за белых. Ли терпеливо наблюдает, пока чужие эмоции приутихнут, и вальяжно раскидывает следующий ход. Донхёк снова в дерьме. Кровь бьётся где-то в висках, а в голове ни одной точной мысли, которая могла бы помочь ему. Чужое лицо раздражает всё больше и больше, хотя Донхек подозревает, что попал сюда скорее всего из-за именно него. Он помнит, что Марк был всей его вселенной, помнит каждый их совместный момент, будь то ссора из-за какой-то чепухи или секс в машине прямо на заднем дворе универа. Донхёк буквально может ухватиться за каждый кадр в своём сознании, но это будет лишь картинка, возможно даже черно-белая и без звука. Эмоций, соответсвенно, она никаких не вызывает. И от этого больше всего неприятно, ведь Хёк осознаёт, что быть так не должно. Вероятно, Марк умер? Переродился? Все эти варианты возможны. Но Донхёк совершенно точно понимает: мужчина больше не такой, каким был раньше. Что-то его поглотило, и теперь Донхёк должен с этим разобраться. Пока что все выходит откровенно хреново. Донхёк держится до середины партии. Продувает совершенно безобразно, даже не успевает расстроиться и сразу задумывается о возможном мухлёже со стороны Марка. Это вполне возможно, ведь перед Донхеком явно не человек, или по, крайней мере, тот, кто пытается казаться им. Он пытается притвориться Марком, что хуже всего. — Мерзкий ублюдок,— Донхёк произносит это, уткнувшись в свою ладонь. Напряжение переполняет его тело. Он резко подрывается со своего места и забирается коленями на стол, немного не рассчитывая своих сил. Донхёк растягивается через весь стол. Затылок неприятно ноет от удара об деревянную поверхность, а под спиной неприятно колятся осколки и шахматные фигуры, впиваясь в кожу даже через бархатный костюм. Двигаться тяжело, лёгкие горят от резкого удара. Парень находит силы, чтобы прогнуться, снова задевая что-то рядом. Раздаётся дребезжание стекла и всплеск, который, к счастью, не достаёт до самого Донхека. Он упирается в скатерть, чувствуя, как она скользит под волосами, неприятно оттягивая пряди. Марк сидит прямо, но Ли отчётливо видит его горящие глаза и ухмылку, оголяющую ряд блестящих зубов, отражающий языки пламени. Донхёк уже не понимает, сколько он потерял воспоминаний. Тех самых важных клочков, за которые он хватался, чтобы вытащить их обоих. Изначальная цель его прибывания здесь практически исчезла. Донхёк просто практически не помнит, по какой причине он застрял в этом аду. Зато он прекрасно осознает, что движет им в данный момент. Ярость. Такая же обжигающая как те спички, которыми он дрожащими руками пытался зажечь свечу, пока Марк из раза в раз одним щелчком пальцев заставлял её потухнуть под издевательский хохот проходимцев, которые и сейчас продолжают наблюдать за тем, как Донхёк жалко карабкается по этому бесконечному столу. Он извивается, пытается опереться на колени и вернуть кислород в лёгкие, жадно глотая его вместе с запахом воска, алкоголя и сырого мяса. Всё вокруг резко замолкают, наконец сыгрывая роль бездушной декорации. Оскал Марка с небольшим дрожанием опадает в бесстрастную линию. Его плечи напрягаются, потому что Донхек оказывается слишком близко. В первый раз за все эти бесконечные петли. Младший медленно и верно движется к победе, хотя первенство всегда было за Марком. И последнего это крайне раздражает до скрежета в каждом суставе. Донхёк судорожно размышляет. Под коленями хрустит месиво из стекла и других вещей, от которых становится мерзко лишь с одного взгляда. Донхёк и не смотрит, старается ползти дальше на четвереньках к самому краю. Ли уже знает, с помощью чего он сможет разрушить этот чёртов порочный круг. Марк играет грязно, а Донхек будет ещё грязнее. Он смотрит прямо в чернеющие глаза, которые враждебно сужаются. Но Донхёку не страшно: он выдаёт самую очаровательную улыбку и продолжает обласкивать взглядом. Старший сильнее сжимает набалдашник трости. Настолько сильно, что на его сероватой коже выступают вены, что даёт Донхёку лишний повод хмыкнуть. Сам аксессуар довольно занятный — он выполнен из чёрного, покрытого лаком дерева, а его ручка, которую так с отчаянием сжимает Марк, сделана из стекла, имеющего граненую форму. Донхёк тянется к ней, прекрасно понимая, что не получит совершенно никакого сопротивления. Марк глупо попадается в мышеловку, когда позволяет чужой горячей ладони скользнуть поверх его собственной, ледяной и практически безжизненной. Донхёк медленно скользит по каждому пальцу, схлопывая капан. Он тянет трость вверх, не отрывая чужой руки, перемещая предмет прямо вместе с ней, в итоге с грохотом ударяя его об трухлявый пол где-то между коленями Марка. Мужчина дёргается от звука, кажется даже приходит в себя, моментально выходя из транса из-за чужой наглости. Донхёк даже немного теряется, когда Марк резко пытается пошевелиться, и хватает его за плечо, пригвождая обратно к стулу. Происходит это немного неудачно: Донхёк успевает сообразить и впечатывается лбом со всей силы по лицу, в лучших традициях фильмов про боевые искусства. Удар практически вышибает мозги. Донхёк удерживается на поверхности стола только из-за трости, которую продолжает сжимать на пару с чужим кулаком, и собственной ладони на чужом плече. Ткань под пальцами скрипит, будто рвётся, а мужчина откидывает голову назад, стараясь не замарать свой костюм кровью, так внезапно хлынувшей из носу. Второй ход за Донхёком. Ли наконец отцепляется от чужого пиджака, откидывается обратно на осколки. Марк смотрит на него свирепо, яростно пытаясь остановить кровотечение. Донхёка это раззадоривает, он продолжает играться, скользит ладонью вниз по застегнутым пуговицам своей рубашки и возвращаясь обратно, чтобы начать расстегивать каждую из них. Одна за другой, и всё это под безумным взглядом Марка, который продолжает смиренно истекать кровью, наблюдая за представлением главного блюда. Младший на секунду замирает, будто внезапно вспомнив что-то. Стягивает с себя узкий пиджак и отшвыривает его прямо на горящий канделябр, заставляя его потухнуть. Свидетели ахают, и это выводит Марка из транса. И снова вся эта толпа по щелчку пальцев исчезает. Мужчина весь в кровавых разводах, смирно сидит на месте и ожидает продолжения. Света будто становится чуть больше, а тепло наоборот медленно остывает, будто из рта вот-вот начнут вырываться облачка пара. Но это не мешает Донхёку продолжать раздеваться, ловить мурашки по телу и оголять загорелую грудь. Ладонь движется ниже, опускается на ширинку и будто пытается разгладить складки на брюках. Донхёк пытается возбудиться, поэтому пару раз оглаживает контуры своего члена через ткань, пока тот не начинает твердеть. Всё это время он неотрывно смотрит на Марка, чьё лицо выражает крайнее нетерпение. Глаза его по-прежнему черны, и Донхёк пытается разглядеть в них собственное отражение, чтобы этот процесс приносил хоть какое-нибудь удовольствие. Пальцы возвращаются к поясу, напоследок сжимая возбуждение. Донхёк пискляво стонет и проглатывает этот звук, возвращая уму трезвость вместе со спасительным кислородом. Молния легко поддаётся, и парень уверенно тянет собачку вниз, оставляя верхнюю пуговицу нетронутой. Хочется предложить Марку расстегнуть её, но Ли вовремя вспоминает, что ведёт сейчас он. В итоге он самостоятельно освобождает петлю, оставляя брюки свободно висеть на его бёдрах. Старший в этот момент начинает немного нервничать: снова зажимает нос, чувствуя, как очередные кровавые потоки вот-вот продолжат портить его хрустящую рубашку. Ли тем временем цепляется за петли на поясе и медленно тянет предмет одежды вниз, прихватывая за собой обычные серые боксеры и спуская их до колен. Сквозняк сразу бьёт по обнажённым бедрам, но Хёка это не смущает. Он балансирует на краю стола, рискуя вот-вот свалиться на чужие колени. Марк, кажется, тоже ждет этого. Его взгляд жадно оглаживает белые складки ткани, которые совершенно пошло прикрывают все самое постыдное. Донхёк дышит глубоко, пытается собрать обратно в себя всю уверенность. Его пальцы до красноты вжимаются в дерево, и он даже не успевает сделать рывок, на который долго решался, когда Марк внезапно мягко перехватывает в руках трость, беря её за чёрную тонкую часть. Стеклянная деталь упирается куда-то в голую грудь младшего. Мужчина ведёт вниз, раскидывает полы рубашки и смотрит, разглядывает, не способный сдвинуть взгляд ни на миллиметр. Стекло нагревается под чужой ладонью, и Донхёк выдерживает эту пытку с честью. Даже охотно ластится, но только до того момента пока рукоятка не опускается куда-то ниже пупка, на долю секунды замирая. Щекотка расходится по коже, из колких ощущений перерастая в нечто приятно-обжигающее. Здесь парень позволяет себе дерзость: отталкивает трость и выравнивает осанку, принимая вертикальное положение. Мужчина горько усмехается и откидываются обратно на спинку стула. Донхёк не позволяет вести. Ловит взгляд и медленно тянется к трости, заставляя Марка рвано выдохнуть. Бардовый след на его лице тянется от носа, утекая куда-то за воротник и оставаясь грубыми кляксами на рубашке. Младший как-то даже расстраивается, что ему не удалось почувствовать эту влагу на своих пальцах. Он использует трость как точку опоры, чтобы с лёгкостью перебраться на чужие колени. Донхёк чувствует себя практически привычно, ёрзая и устраиваясь поудобнее. Тело Марка буквально пышет жаром, ощущаясь так, будто Донхёк вплотную приблизился к камину, который потрескивает в тишине зала. Ладони мужчины покоятся на подлокотниках, а сам он пытается прильнуть к оголенной шее Хёка. Тот не позволяет провернуть этот жест: ловко перехватывает деревянный предмет в ладони и гладким наконечником упирается куда-то под подбородком старшего, заставляя его опрокинуть голову назад. Очередь Донхека играть. Он приближается к его лицу, дышит куда-то в висок, ведёт по нему носом, чувствуя, как чужие ресницы неприятно скребут кожу. Донхёк старается не останавливаться, ведёт ниже, останавливаясь у губ, испачканных в крови. Остаётся всего несколько сантиметров. И Ли заполняет эту пустоту своим языком, резко проводя им по поверхности губ, слизывая металлический привкус. Марк столбенеет под этим порывом, скребясь ногтями о свой трон. Сейчас он всего лишь жалкий раб. Донхёк оставляет поощрительный чмок и, посмеиваясь, отстраняется, переставая перекрывать кислород тростью. Стеклянная ручка оказывается теперь уже напротив его лица. Марк в напряжении наблюдает, ожидая, что же будет дальше. Губы охватывают стекло, движутся плавно, обтекая каждую грань. Донхёк лижет самую верхушку, оставляя слюну. Он старается следить за чужим взглядом и держать себя в руках, ведь в здравом уме он бы никогда не решился на такое грехопадение. Его жизнь вне этого ада нельзя было назвать святой, но не было таких моментов, когда приходилось примерить на себя роль демона-обольстителя. Он устраивает поединок с самой смертью. Пытается уложить её на лопатки, желая отомстить за одну украденную душу. Донхек перестаёт играться с рукояткой, просовывает пару пальцев в рот и старается оставить на них как можно больше слюны, прежде чем спуститься к ягодицам. Становится слишком неловко, но иного варианта нет. Марка можно только одурманить, свести всё к людской похоти и сделать его уязвимым. Донхёк наблюдает, как чужой каменный панцирь трескается и распадается в пыль, когда он медленно пару раз вводит в себя пальцы, чтобы затем заменить их кое-чем другим. — Ты будешь сам молить о проигрыше, — и, действительно, хватает одного взгляда, чтобы Марк нервно сглотнул. Пальцы исчезают в чужом нутре легко и бесшумно. Слюна хреново выполняет роль смазки, но Донхек не оставливается, раздражает нежные стенки до красноты. Скользит глубже, толкается рвано и пытается добавить ещё пальцы. Спешка не делает лучше. Но Ли все равно придерживается изначального плана. Он ударяет по нужной точке и немного вскрикивает, сразу проглатывая этот звук. Тепло разливается по телу, а в крови блестит азарт, которым внезапно проникается парень. Он снова хватается за трость. Пачкается в собственной слюне. Блестящий в свете свечей набалдашник Донхек прислоняет ко входу, немного оглаживает его, пока не решаясь толкаться. Получается это немного неуклюже, потому что Хёк старается смотреть в глаза Марку, действуя наощупь. Он позволяет прикрыть себе глаза лишь только в тот момент, когда стекло медленно начинает проникать внутрь, растягивая мышцы. Донхек двигается навстречу, игнорируя лёгкий дискомфорт и жжение. Чувства будто обостряются, по затылку пробегается лёгкая дрожь, запахи и рельефы становятся более ощутимыми. Донхёк будто оголенный нерв. Это практически невыносимо. Рукоятся полностью оказывается в нем, и он останавливается, чтобы перевести дыхание и привыкнуть к новым ощущениям. От холода сводит практически все тело. Возбуждение доводит до отвращения. Именно поэтому он начинает медленно двигаться, игнорируя ком в горле и чужой взгляд. Инородный предмет ощущается практически как член, только совершенно бездушно и по необычном рельефно. Запястье немного затекает, но Донхек не перестаёт работать им, проталкивая рукоятку все глубже и глубже, держась за деревянное основание. Он из последних сил держит ноги широко разведенными, боль контрастирует с приятными ощущениями. Но на первые Донхек обращает внимание все же больше, привязь ногтями в скатерть. Набалдашник проскальзывает туго, Донхёк помогает себе пальцами, толкается ими одновременно с тростью, все больше расширяя колечко мышц. Марк дышит грубоко, его ноздри будто ловят каждый встречный вздох Донхека, грудная клетка которого движется неравномерно, иногда вовсе замирая когда игрушка оказывается слишком глубоко. Картина смущающая, скорее даже неправильная. Даже для Марка, для того, кто хочет выдать себя за него. Давление повышается, кровь бурлит, а пальцы нервно вздрагивают, не решаясь коснуться. — Нравится смотреть? — Донхёк выплёвывается очередной стол, переводит дыхание и смотрит из-под чёлки. Пот на его деках блестит под тёплым светом. И мужчина не может оторвать взгляда. — Так смотри! Просыпается жажда внимания. И Донхёк буквально полон ярости из-за чужого внешнего безразличия. Он слишком поглощён другими чувствами, чтобы заметить очевидное. Он двигается уже практически на сухую, откидывает голову и прикрывает глаза. Тело в момент будто охватывает пламя, рубашка липнет к влажной спине, а руки затекают из-за неудобной позиции. По желудку расходится дрожь, и Донхёк чуть не теряет равновесие, когда ледяные пальцы дотрагиваются до его живота, прямо над головкой члена, совершенно случайно задевая её. Марк ведёт ладонями вверх, подаётся корпусом к чужому телу, чтобы быть ближе к желаемому. Его ногти цепляются за кожу, оставляют красные следы, которые немного жжутся. Донхёк перестаёт двигаться, потому что узел завязывается все сильнеё, и если Марк снова опустится к его члену, то он позорно кончит, даже, возможно, пустит слезу из-за наплыва эмоций. Потому что то, что он испытывает сейчас практически не сравнимо со всеми земным ощущениями. Набалдашник с лёгкой подачи выскальзывает из нутра. Донхёк откидывает трость куда-то на пол. Та теряется на темном паркете и закатывается куда-то под стол. Донхёк снова сделает чужие колени, чувствует под собой гладкую ткань брюк и потирается об неё, гнездясь. Он цепляется руками за шею мужчины, немного нависает над ним и целует куда-то в ухо, прижимаясь все ближе. Марк оглаживает его бока прямо по лёгкой ткани рубашки. Он снова касается горячего тела, ведёт по тазовым косточкам. Пальцами одной ладони невесомо касается входа, сжимающегося вокруг пустоты, а второй проводит по всей длине члена Донхека. Он стонет, цеплясь подбородком за плечо мужчины и практически задыхается. Все эти действия дурманят его, застилают взгляд пеленой и выбивают кислород из лёгких. — Я сделаю тебе хорошо. Ты же не против? — Донхек немного отстраняется, бросает на Марка рассредоточенный взгляд и молча соглашается, обрушаясь обратно на его плечо. Сейчас ему уже абсолютно все равно на всё то, что с ним сделают. Марк трёт большим пальцем головку члена, немного задевает ногтем впадинку и ведёт ниже по стволу, чтобы затем сделать резкий рывок вверх. Донхек сгорает. Капли попадают ему на грудь и подбородок и немного пачкают Марка. — Ты победил, — он тяжело дышит. Утыкается в чужую шею, принюхиваясь. От Марка пахнет копотью и дымом. Сам он нежно поглаживает Донхека по голове, только сильнее вжимая его в свою кожу. Младший ерзает у него на коленях. Практически дрожит от досады и удовлетворения. Теперь ему остаётся принять поражение, либо же начать все эти адские круги заново, цепляясь за жалкие остатки здравого ума. — Я умер? И Марк тоже? — Малыш, я живее всех живых. Просто каждая любовь должна пройти свои испытания. В этот момент Донхёк может с уверенностью сказать, что перед ним совершенно другой человек, способный вызвать более болезненное жжение в груди. О старом Марке он уже не знает практически ничего, а нового ему только предстоит узнать.