Посредственность

Петра ничем не выделяется. Петра – посредственность в чистейшей ее форме, сгусток обычности во всей ее красе, человек стандартный из толпы таких же, и Леви от этого тошно. Леви тошно, когда Рал из кожи вон лезет на вылазках разведкорпуса, Леви тошно, потому что она в принципе вступила сюда, Леви тошно, когда невинная и чистая Петра Рал впервые увидела изувеченное тело – пожеванное и выплюнутое, метаморфически изменившееся настолько, что не удается распознать личность. Леви тошно от вида Петры. Ей бы учится вышивать и рукодельничать где-то в поддернутой теплой дымкой домике у своего отца, слушать наставление матери и выбирать жениха; ей бы родить детей, заняться хозяйством, садом и засыпать в тиши благополучия ее отштампованной жизни; Петре бы научиться наукам и посвятить свою жизнь хоть математике, но, господи, только не идти на войну. Господи, только не на собственной шкуре испытывать тягость выбора, только бы не своими глазами видеть, как испоганенный рот зубами разрывает плоть человеческую, дышащую, живую, черт возьми, только бы не собственными ушами слышать истошные крики и не чувствовать щемяще-давящего чувства безысходности, потому что ничего не сможешь сделать. Леви уверен: с упорством Петры ей любое занятие подойдет, но только не война. У Петры на церемонии волосы отливают карамелью при свете солнца, а улыбка пестрит в глазах, когда она практически священно отдает честь – «отдает сердце», думает про себя Леви. Аккерману тошно, потому что видит, как вокруг Рал солнечный ореол приобретает форму чего-то сверхъестественного, настолько возвышенного, что ему хочется поверить, что сделал правильный выбор. Леви щурится от солнца, прячет глаза под челкой, а скупую улыбку на подкорке мозга – чтоб не забыть, и от собственных чувств ему тошно тошно тошно- Леви тошно, когда он принимает посредственную Петру в свой отряд.

***

Посредственность, посредственность, твои навыки так посредственны, Петра, зачем ты это сделала-

Сквозь кровавую пленку на контрастно-яркой зелени листвы Леви замечает карамельный блеск и янтарь чужих глаз; Петра в его сознании сизой дымкой невозможного растворяется неизбежностью их бытия. Аккерман смотрит на ее тело сверху вниз, прямо в изувеченные жизнью глаза, взглядом скользит по неестественно-вывернутой шее и поджимает губы. Леви спокоен, потому что это не первая смерть на его глазах – не первая его смерть.

Зачем ты это сделала.

Петре бы беспечно на лужайке читать романтические книжки и гулять с юношами, под полной луной сохранять чужие секреты, а не лежать бесформенной грудой мяса с наружу вывернутыми сухожилиями, с накрученными на его собственный кулак нервами и вырванными позвонками; Петра – посредственность в ее чистейшем обличии, очередной солдат с типичной судьбой, павший в бою, слабейшее звено, раз она позволила себе умереть, но Леви знает, за что она боролось. За справедливость бытия и за смерть, за страх быть сожранным в окровавленной пасти, за сохранение стен и мирное существование, за улыбки детей и живой блеск в глазах, за его изувеченную, наизнанку вывернутую душу, унизительно-грязную, жалкую, лишенную смысла жизнь. Петра Рал боролась за него. Леви Аккерман повторяет это из раза в раз, наблюдая, как из тележки под ноги титанам вываливают ее остывшее ее тело по его собственному приказу. Леви Аккерман запомнит Петру как блестящего солдата, а не посредственность в чистейшем ее обличии.