О сигаретах и туманном утре

Чуя курил. Долго и много. И Дазаю это не нравилось. Сизый дымок тянулся от зажженной сигареты к открытому окну. Дазай смотрел, как он, извиваясь, рассеивается, и задумчиво выглянул наружу. Находясь на десятом этаже, сквозь густой туман было плохо видно парковку внизу. Где-то там расплывчато светился светофор, горели фонари, гремел по рельсам трамвай. Вдалеке виднелся лес; небо было серым, мрачным и загадочным. Дышалось легко, для осени воздух был влажным и стылым, но ко всему этому примешивался запах табака. Они сидели на холодном подоконнике; босые стопы мерзли. Прохладно, Дазай зябко поежился. На часах пять утра, нос щекотал отвратительный запах. – Перестань. Чуя усмехнулся и выдохнул облако дыма Дазаю прямо в лицо. Тот закашлялся и хотел было дать подзатыльник, но не дотянулся – они сидели по разные стороны подоконника. – Я сказал прекрати! Рыжий демонстративно затянулся, лукаво щурясь. Придурок. Дазай выхватил сигарету и сминая, чуть обжег пальцы, выкидывая ее в окно. Тлеющий огонек скрылся в тумане. Чуя зло оскалился и потянулся к карману. Щелкает зажигалка и он уже сжимает губами фильтр. Дазай уверен – рыжий сделал это ему на зло. Знает же, что он терпеть не может его привычку и на нервах играет. Строптивый баран. Дазаю казалось, что Чуя уже пропитан этим отвратительным запахом. Он буквально дышит только им. А еще у него была проблема. Глупейшая проблема, от которой он никак не мог избавиться. Он не мог вытравить Чую из своей головы. Тот не хотел покидать его мысли, расточая внутри этот запах. Он словно въелся в его кожу, как самый дешевый дым, не давая про себя забыть. Это настолько осточертело, что становится невыносимо. Запахом сигарет Чуи, которые тот выкуривает пачками каждый день, пропитаны его рыжие волосы, пальцы, одежда, и в мыслях Дазая он пахнет также. Кошмарно, невыносимо, отвратительно. И Чуя такой же. Дазай устало облокотился об окно, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Прикрыв глаза, подтянул ноги к груди, устроился поудобнее, кутаясь в одеяло, что бессовестно стащил с Чуиной кровати. В столь ранний час он задремал. Чуя, следя за ним из под полуопущенных ресниц, лишь хмыкнул. Дазай Осаму был очень странным человеком. Даже для него. В нем сплелись две совершенно несовместимые личности: веселый придурок и жестокий убийца. Как он мог быть и тем, и другим одновременно, было не ясно. Он никому не доверял. Да, у Осаму было два друга, с которыми он часто коротал вечера в баре, но и они знали о нем только поверхностные факты. С одной стороны, Дазай как открытая книга – спроси у него, какие на нем носки, он в своей обычной дурачливой манере опишет их во всех подробностях. Но с другой – он просто не давал задавать вопросы, на которые не хотел бы отвечать, засоряя разговор ненужной информацией. В мафии о нем ходили разные слухи – одни страшнее других. Осаму прославился жестокими пытками, и о нем часто говорили: «не было ни одного заключенного, что выдержал бы его допрос». Чуя не понаслышке знал, что это так. Напарник, как-никак. Рыжий, запрокинув голову назад и сталкиваясь затылком со стеной, выдохнул облако дыма над собой. Щелкнул сигаретой об оконную раму – с нее тут же ссыпался пепел. Чуя, сдувая со лба челку, перевел на Дазая взгляд. Тот спал; тихо сопел, из-за дыхания стекло запотело. Чуя смотрел на него и не понимал, чем он его зацепил. Темные, чуть вьющиеся волосы, карие глаза в опушке коротких ресниц, бледная кожа. Возможно, внешность и привлекательная, но не настолько, чтобы он Чуе понравился. Но ведь... Чуя сел поближе и склонившись над Дазаем, принялся его аккуратно рассматривать. Пытался держатся подальше, чтоб в случае чего быстро отстраниться. Но потерял равновесие и упал прямо на него. Черт. Осаму встрепенулся и чуть не ткнувшись носом в рыжую макушку, сонно моргнул, с недоумением смотря на Чую, который растянулся на его груди и был непозволительно близко. Чуя вскинул голову и ошарашенно распахнув глаза, выпалил первое, что пришло в голову: – Хочешь, я тебя курить научу? Дазай спросонья вопроса не понял, лишь толкнул его в плечо, мол, че разлегся, и пробормотал: – Да-да, делай, что хочешь, только отвали. Он был сконфужен не меньше рыжего, потому быстро отвернулся к окну. Чуя опустил голову, чтобы под спадающей челкой не было видно розовых шек. Дазай же решил сделать вид, что вновь пытается заснуть, на самом деле краем глаза наблюдая за ним и не понимая, что тот хотел сделать. Аж дух захватывало от осознания того, насколько рыжий был близко. Чуя, прокручивая в голове сложившуюся ситуацию, неожиданно заинтересовался своим необдуманным предложением. А почему бы вечно правильного Дазая не научить плохой привычке? А почему бы еще и не сделать то, чего он так давно хотел?.. Рыжий исподтишка поглядывал на Осаму, пытаясь набраться смелости. От одной мысли о своей безумной идее щеки розовели и дыхание сбивалось. Он схватил почти потухшую сигарету с оконного карниза и затянулся. Однако дым не выдохнул, лишь глаза прикрыл и резко наклонился к Дазаю, пока не растерял решимости. Сам же сказал, чтобы делал что хочет, пусть теперь не жалуется. С замирание сердца он коснулся его губ и выдохнул дым, а Дазай, что действительно немного задремал, испуганно распахнул глаза. От едкого дыма он с непривычки закашлялся, а Чуя отстранился, не зная, как спрятать покрасневшие щеки. – Ты что делаешь, придурок? Воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим покашливанием Дазая. Осаму ошарашенно уставился на рыжего, боясь увидеть на его лице злую ухмылку, что означало бы, что это была лишь шутка. Но нет – тот, в конец стушевавшись, сделал вид, что крайне увлечен пейзажем за окном. Чуя уже сотню раз успел пожалеть о том, что сделал. Неловко. А потом Дазай улыбнулся. Просто улыбнулся, чувствуя, как в нем все словно перевернулось. Он схватил Чую за подбородок, разворачивая к себе, и поцеловал уже сам. Чуя был счастлив, окрылен. И влюблен. *** А потом Дазай ушел. Через полгода, ушел из мафии, оставив Чую наедине со своими чувствами. Теперь по утрам он один сидел на холодном подоконнике, со злым удовольствием туша сигареты о карниз, зная, что больше Дазай не даст за это подзатыльника. Зная, что возможно, вообще его больше не увидит. Чуя был обижен, зол и предан. И больше не влюблен.