Не отвлекайся

«Ясная луна. У пруда всю ночь напролёт брожу, любуясь». Учить хокку к итоговому экзамену по японской литературе, когда рядом Куроо, почти невыносимо. Пустые переписки с Бокуто явно снижают и без того невысокий показатель IQ, так ещё и смех на противоположной стороне кровати заставляет Кенму тупеть. Да и что вообще Куроо забыл на противоположной стороне кровати? — Когда хоть ты уже свалишь? — пялясь в экран телефона, спрашивает с особым, колким, недовольством. — Утром, — самонадеянно отвечает, заливаясь смехом с очередной глупой шутки Бокуто. — Я тебя с ночёвкой не приглашал, — поднимает взгляд от трёхстиший к цифрам, в народе называемым временем. Дохуя поздно как-то. — Я сам себя пригласил. «Я банан посадил — И теперь противны мне стали Ростки бурьяна…» Блять, даже эти строки по схеме «6-9-5» выглядят не настолько абсурдными, как поведение Куроо. Кенма даже смыслом проникается, сочувствуя взращивателю бананов: посадил наглого кота себе на шею, а ростки, которые собой заполонили личное пространство, — противны стали. — Ты мне учить мешаешь, — снова фыркает, поворачиваясь к Куроо спиной, чтобы его беззаботную ухмылочку не видеть, не замечать, с каким удовольствием он отвечает Бокуто на сообщения. — Повторяй за мной: «Скелеты свои люди в шелка завернули. Глядят на цветы». Сейчас подготовлю тебя быстро, — отрывается от телефона, умиляясь ворчливости любимого. — «Алый цветок водяной ударом серпа срезаю меж набегающих волн», — зло отвечает, протестуя. — Будешь мешать — я тебе язык «ударом серпа» срежу. Или пальцы, чтобы ты своему долбанному Бокуто отвечать не мог. «Ревнует, понятно», — заключает про себя Куроо, отказываясь принимать во внимание факт того, что реально Кенме хокку учить мешает. Попросту в его показное недовольство не верит: малыш выучил эти грёбаные трёхстишия ещё неделю назад, а сейчас — ну, вероятно, ждал чего-то. Куроо даже догадывался чего. И мыслил, кстати, в верном направлении. Навигатор внутри подтвердил: «Повернуться на бок, через сорок сантиметров коснуться любимого. Губами примкнуть к шее и через два сантиметра повернуть к плечам». «Утренняя звезда! Нет среди вишен покоя маленькому облачку». Кенма действительно знает все эти хокку наизусть. Вкладка в браузере — предлог, чтобы во втором часу ночи не спать, якобы материал изучая. На самом же деле — без розовых нежностей обо сне лучше не думать: хер в него ты провалишься, а подушка и вовсе перестанет казаться мягкой. Вкладка в браузере — ещё и повод прикинуться недоступным, пофыркать лишний раз и с трудом сдержаться, чтобы не сказать той-самой-девственности-которой-лишаются-проникновением: «Прощай». До восемнадцати ни-ни, и плевать, что возраст согласия с тринадцати. Остальное — грешно страшно, испещрено похотью и от каждого касания горит. На Бокуто и летящие одно за одним оповещения Куроо становится резко похер. Нет, история про пожарную тревогу во время принятия душа в общаге, конечно, охуительна. Выбежать, намыленным, в одном полотенце на улицу — охуительно тоже, и попытка объяснить всё полиции под ранг «Вот это пиздец!» вписалась, но о каком, блять, Бокуто может идти речь, когда рядом лежит Кенма и завуалированно просит ласки? Правильно, ни о каком. Куроо делает всё так, как велит в голове собственный навигатор. Пододвигается к Кенме близко-близко. И ещё. И ещё поближе до тех пор, пока сорок сантиметров не превращаются в сорок пять, пока Куроо не наваливается на Кенму всем телом и не слышит под собой пыхтение. — Отвали… чувак… — произносит с трудом, сдавленно, роняя телефон из рук. Куроо два раза повторять не надо. Однако фразу «Отвали» он воспринимает по-своему, не в прямом и единственном её смысле, а… по-своему. Обхватывает хрупкое тело обеими руками, пролезая одной под талией, и прижимает Кенму к себе, зарывается носом ему в волосы, вдыхая его запах полной грудью, и ладонью забирается под футболку, оглаживая низ живота. «Оскалив белые зубы, Обезьяна хрипло кричит… Луна встаёт над горою». И не только, блять, луна! Такие моменты Кенма больше всего — любит — ненавидит. Однако делает вид, что ничего из этих сводящих с ума проявлений, побуждений, так сказать, к сексу, его не смущает. Со спокойствием, насколько возможным в такой горячей ситуации, он берёт телефон в руку, продолжая «повторять» глупые хокку, пока Куроо под его футболкой налаживает свои порядки. Оставляет на коже невесомые следы кончиками пальцев, поднимаясь от живота к рёбрам. Перебирает их подушечками, вырисовывая ими причудливые узоры, и затем следует к груди с наслаждением медленно, изводяще, изучающе, будто бы раньше тела Кенмы никогда не касался, будто бы за неделю забыл, каков на ощупь его бархат. — «Осенняя луна сосну рисует тушью…» — что-то там бубнит себе под нос, проявляя умение нежности противостоять. Но Куроо это лишь сильнее заводит. Освобождает от пахнущих цитрусом прядей шею, начиная покрывать её поцелуями. Оглаживает пальцами ореолы, невзначай проводит по набухшим соскам и членом трётся Кенме о ягодицы, прижимаясь к ним и в следующий момент отстраняясь, двигая плавно бёдрами, чтобы повторить. Не работает и это — реакции ноль, хоть и уверен, что стоны его малышу сдерживать приходится с трудом, как и тело держать под контролем: дрожь унять ещё куда ни идёт, но вот мурашки под ладонями скрыть никак не удаётся. Плавно ведёт от груди обратно, к низу живота, а затем спускается пальцами к кромке его домашних штанов. Цепляется за резинку, проникая внутрь, и проводит рукой по члену, скрытому обтягивающим нижним бельём. — Куро… — пытается возражать, теперь ещё как на действия любимого реагируя. — Не отвлекайся, — провоцирует, изводит, снова играет с Кенмой так, как вздумается только, намекая на продолжение в изучении хокку, до которых вообще дела не было и нет. — И дай мне снять с тебя штаны. — Не дам… — Спасибо. Куроо не церемонится: тело Кенмы слишком податливо. Выпускает парня из объятий, без особого труда стягивая штаны сразу вместе с боксерами к коленям, заодно лишая одежды и себя. Оголённые бёдра Кенмы заставляют «луну» возгореться, выйти, нахуй, из плоскости и съебаться из орбиты: набухшая головка аж пульсировать начала. — Ну, и? — недовольно-возбуждённым взглядом пронзает Кенма, поднимая на Куроо голову. — Что теперь? Однако вопрос вполне ожидаемо остаётся без ответа. Куроо оставляет на ягодицах по укусу и, падая рядом вновь, прижимается меж них горячим членом. Впивается в бока ладонью, грудью наваливается Кенме на спину и нетерпеливо подаётся бёдрами вперёд. — Сведи ноги, — приказывает Куроо шёпотом на ухо, и не послушаться его никак нельзя. Влажный от смазки член ритмично скользит между бёдер, задевает чувствительную мошонку, и Кенма от удовольствия закрывает рот рукой, жмурясь, тихонько постанывая в ладонь, от желания ощутить Куроо внутри сгорая. Пальцы сжимают талию так властно, что лишних движений позволить себе попросту невозможно. А когда он вдруг обхватывает его член ладонью, когда огрубевшими подушечками скользит по головке, лаская при этом уздечку, — током и мурашками прошибает всё тело. И через месяц, в своё восемнадцатилетие, Кенма, кажется, умрёт от электрического ожога сердца. Или от асфиксии, когда напрочь забудет, как дышать. Или от токсического шока — любимым передознётся. Бёдра Куроо вздрагивают, он утыкается носом в шею Кенмы и делает несколько особенно резких толчков, с громким стоном изливаясь между, снаружи, жаль, не внутри. Двигает ладонью по его члену быстро-быстро, дышит тяжело ему на ухо, шепчет слова любви и прикусывает за мочку в момент, когда малыш, зажимая в зубах уголок подушки, достигает кульминации тоже. «Туманится диск луны… Два круга мерцают в тени ветвей: филин в мутных очках». Снова летят оповещения: Бокуто, блять, не спится.